Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– Ты понимаешь, что я просто потакаю своим желаниям? Я делаю подарки не для твоего, а для собственного удовольствия.

– Хэнк! – в ее непроизвольном возгласе слышались веселое удивление, отчаяние, негодование и сожаление. – Если бы ты дарил мне вещи для моего удовольствия, а не для твоего, я бросила бы их тебе в лицо.

– Да… Да, так бы ты и поступила.

– Ты это называешь потаканием своим порочным желаниям?

– Именно так это называется.

– О да! Так это называется . Что ты имеешь в виду, Хэнк?

– Не знаю, – безразлично ответил он. – Знаю только, что это – порочно, можешь меня проклинать, но мне так нравится.

Она не ответила, глядя на него с легкой улыбкой, словно заставляя вдуматься в сказанное.

– Я всегда хотел наслаждаться своим богатством, – продолжил он. – Но не знал, как. У меня даже времени не было, чтобы понять, насколько сильно я этого хочу. Знаю только, вся сталь, что я выплавил, возвратилась ко мне, словно жидкое золото, которое я могу по своему желанию отливать в любую форму, и именно я, а не кто другой, должен им наслаждаться. Но я не мог. Не умел найти ему применения. Теперь я его нашел. Я заработал это богатство, и собираюсь заставить его приносить мне любое наслаждение, какое пожелаю, в том числе удовольствие представить, как много я могу за это заплатить. Включая бессмысленное искусство превращать тебя в объект роскоши.

– Но я – объект роскоши, за который ты заплатил давным-давно, – она не улыбалась.

– Каким образом?

– Так же, как ты заплатил за свои заводы.

Дагни не знала, смогла ли она передать словами всю полноту своей мысли; но почувствовала, что он ее понимает. Увидела, как его взгляд подобрел от скрытой улыбки.

– Я никогда не презирал роскошь, – признался он. – Но презирал тех, кто ею наслаждается. Я смотрел на то, что они считали удовольствием, и оно казалось мне таким ничтожным и лишенным смысла, особенно после того, что я чувствовал на заводах. Я видел, как разливают сталь, тонны жидкого металла, подвластные мне.

А потом приходил на банкет и наблюдал, как люди дрожали, благоговея, над золотыми тарелками и кружевными скатертями, словно их гостиная была их хозяином, а они – всего лишь ее слугами, пусть в бриллиантовых запонках и колье. Тогда я торопился уйти и отыскать глазами первую попавшуюся кучу шлака, а мне говорили, что я не умею наслаждаться жизнью, потому что не желаю знать ничего, кроме бизнеса.

Риарден окинул взглядом сумрачную красоту комнаты и людей, сидевших за столами. Они неприкрыто выставляли себя напоказ, словно ожидали, что непомерно дорогая одежда и тысячи, вложенные в уход за их холеными телами, придадут им неотразимость, но все было иначе. Их лица отражали лишь озлобленность и тревогу.

– Взгляни на этих людей, Дагни. Их считают плейбоями, искателями наслаждений и любителями роскоши. Они сидят здесь, ожидая, что это место придаст им значительности. Но мы видим в них лишь рабов материальных удовольствий и понимаем почему считается, что наслаждение материальными удовольствиями – зло. Наслаждение? Разве они наслаждаются? Нет ли в том, чему нас учили, извращения, ошибки, порочной и даже фатальной?

– Да, Хэнк, определенно есть.

– Они прожигатели жизни, а мы люди дела, ты и я. Понимаешь ли ты, что мы способны получить такое удовольствие от этого ресторана, о каком они могут только мечтать?

– Да.

Он произнес с расстановкой, будто цитируя:

– Зачем мы оставили все эти радости жизни глупцам? Они должны принадлежать нам, – она испуганно взглянула на него. Риарден улыбался: – Помнишь прием, который был у меня в доме? Я помню все, что ты мне тогда говорила. Тогда я промолчал, потому что единственным ответом на твои слова было: «Я хочу тебя», – он посмотрел на нее. – Дагни, тогда ты этого не произнесла, но твои слова означали, что ты хочешь со мной спать, не так ли?

– Да, Хэнк. Конечно.

Выдержав ее взгляд, он отвел глаза. Они долго молчали. Он рассматривал освещенную мягким полусветом гостиную, искрящееся в бокалах вино.

– Дагни, в юности, когда я работал на руднике в Миннесоте, я мечтал о таком вечере, как сегодняшний. Нет, я работал не ради него и не слишком часто думал о нем. Но время от времени зимними ночами, когда звезды мерцали в холодном небе, когда я изматывался, потому что работал по две смены, и мечтал только о том, чтобы поскорее лечь и заснуть, прямо в шахте на куче породы, я думал, что придет день, когда я буду сидеть в зале вроде этого, где стакан выпивки стоит больше моей тогдашней дневной зарплаты, и каждая минута здесь, каждая капля вина и каждый цветок на столе будут заслужены мной, и я буду сидеть здесь просто так, для собственного удовольствия.