Генри Миллер - Плексус

Ульрика восхищал хаос, лежащий в основе всей моей жизни. Он никак не мог примириться с тем, что, вскормленные одной и той же средой, вышедшие из одной и той же косной германо-американской колыбели, мы стали настолько разными, шли в совершенно противоположных направлениях. Конечно, он все несколько утрировал, сгущал краски. Я же скромно не мешал ему, зная, что он обретает горькое и мучительное удовлетворение, возводя в превосходную степень мои чудачества и выверты. Порой приходится быть великодушным, хоть от этого и краснеешь.

– Знаешь, – произнес Ульрик, – когда я рассказываю о тебе друзьям, мне самому не верится в то, что я говорю. За то недолгое время, как возобновилось наше знакомство, мне кажется, ты успел прожить десяток жизней. Я ведь почти ничего не знаю о том, как ты тогда жил, – взять хотя бы тот период, когда ты жил со вдовой и ее сыном. Или когда закатывались грандиозные пирушки с Лу Якобсом, – ведь так его звали? Хорошее было для тебя время, хоть и трудное. Неудивительно, что этот Макфарланд почувствовал в тебе что-то, пусть и чужеродное. Я понимаю, что сильно рискую, вновь заводя этот разговор, – тут он бросил быстрый, умоляющий взгляд в сторону Моны, – но, право же, Генри, все эти приключения, которых ты ищешь на свою голову, скитания, к которым тебя так неудержимо тянет… прости, я не хотел тебя обидеть… Конечно, по натуре ты наблюдатель, созерцатель… – Тут Ульрик окончательно стушевался, запнулся и пошел на попятную. Из его горла вырвался сдавленный смешок, он запыхтел, облизнул пересохшие от волнения губы, отхлебнул коньяка, похлопал себя по ляжкам, поочередно оглядел нас с Моной и залился смехом. – Да что это я, в самом деле! Ты же все сам знаешь! – смог наконец выговорить он. – Заикаюсь тут перед тобой, мямлю, как двоечник, не выучивший урока. В общем, вот что я хочу сказать: тебе нужно как-то разнообразить свою жизнь. Общаться с людьми, которые тебе под стать. Путешествовать, иметь деньги, испытывать себя, открывать новое… Короче, больше риска, больше свершений…

Я с улыбкой кивнул, чтобы он продолжал.

– Конечно, та жизнь, которую ты сейчас ведешь, куда богаче, глубже моих представлений о ней… интересней для тебя как писателя. Художнику не дано выбирать, из чего сложится его творчество. Это задано изначально, предопределено складом его натуры. Оно дается свыше или предопределяется складом натуры. Эти странные личности, которые липнут к тебе, словно ты медом намазан, – в них наверняка скрыто неизмеримое множество тайн и загадок. Их можно разгадывать бесконечно. Но цена, Генри, цена! Я бы и вечера не выдержал в их обществе! С удовольствием слушаю твои рассказы о них, но общаться с ними – упаси бог! Я хочу сказать, что ты не получаешь от них и малой толики в ответ на то внимание, какое ты уделяешь им. Ну вот, опять сел на свою лошадку. Конечно, я не прав! Тебе лучше знать, что для тебя хорошо, что плохо. У тебя же чутье художника.

Тут я не выдержал и прервал его:

– Вот тут ты и в самом деле не прав. Я никогда не задумываюсь, что для меня хорошо, что нет. Я беру то, что попадается на моем пути, и стараюсь выжать из него максимум. Я ведь не выбираю этих людей. Ты прав, они тянутся ко мне – но и я к ним тянусь не меньше. Иногда мне кажется, что с ними у меня больше общего, чем с тобой, с О’Марой, с любым из моих всамделишных друзей. Кстати, раз уж об этом зашла речь, как ты считаешь, есть ли они у меня, настоящие друзья? А вот я знаю: случись что, ни на кого из вас рассчитывать не приходится.

– Это ты верно сказал, Генри. – Его нижняя челюсть отвисла, приняв неестественный вид. – Вряд ли кто из нас достоин называться твоим другом. Ты заслуживаешь лучшего.

– Черт! Я совсем не то имел в виду. Прости, у меня просто вырвалось.

– А что сталось с тем врачом, твоим другом… Кронски? Ты давно не упоминал о нем…

– Понятия не имею. Наверно, в зимней спячке. Проявится, не волнуйся.

– Вэл обращается с ним отвратительно, – вставила Мона. – Не понимаю почему. Если хочешь знать мое мнение, вот кто настоящий друг. Вэл вообще не умеет ценить настоящих друзей. Кроме тебя, Ульрик. Хотя и приходится порой напоминать, чтобы он позвонил тебе. Он такой забывчивый.

– Ну, тебя-то ему легко забыть не удастся, – возразил Ульрик. Он хлопнул себя по ляжкам и глуповато ухмыльнулся. – Прости, я сморозил бестактность, да? Но ты ведь не обиделась? – Он накрыл ее руку своей и слегка пожал.

– Уж я позабочусь об этом, – раздалось в ответ. – Ты ведь, поди, не думал, что у нас все так затянется?