Генри Миллер - Плексус

Тут Карен сделал мне знак остановиться.

– Боже мой, старик, – воскликнул он, – как жаль, что ты не живешь в Средние века! Ты стал бы великим философом. Ты же метафизик, ну и ну! Ты ставишь вопрос и отвечаешь на него мастерски, как истинный полемист. – Он остановился, чтобы перевести дух. – Скажи мне вот что, – он положил руку мне на плечо, – каким образом ты научился этому, откуда это у тебя? Скажи мне, не прикидывайся простачком. Ты знаешь, что я имею в виду.

Я замялся, забормотал что-то.

– Давай, давай! – подстегнул он.

Он ждал ответа с по-детски трогательной серьезностью. Единственное, что я мог, – это покраснеть как свекла.

– Приятели тебя понимают, когда ты говоришь вот так? Или это происходит, только когда бываешь один?

Я рассмеялся. Как можно без смеха отвечать на подобные вопросы?

– Давай сменим тему.

Он молча кивнул, затем спросил:

– Но ты думал когда-нибудь найти достойное применение своим способностям? Насколько я вижу, ты убиваешь время на пустяки. Тратишь на идиотов вроде Макгрегора… и Макси Шнадига.

– Тебе может казаться так, – сказал я, слегка задетый, – а мне иначе. Знаешь, я не собираюсь становиться мыслителем. Я хочу писать. Хочу писать о жизни, такой, как она есть. Люди, самые разные люди – это мои хлеб и вино. Конечно, мне нравится болтать и о других вещах. Этот наш с тобой разговор – нектар и амброзия. Я не говорю, что он никому ничего не дает, вовсе нет, но предпочитаю приберегать такого рода яства, чтобы наслаждаться ими наедине с самим собой. Понимаешь, в глубине души я всего лишь один из тех простых людей, о которых мы с тобой говорили. Разница в том, что время от времени у меня бывают озарения. Иногда я думаю, что я – художник. И совсем уж редко, что даже мог бы стать духовидцем, но не пророком, не провозвестником. Свое послание я должен выразить иносказательно. Когда я читаю о Нострадамусе или Парацельсе, например, я чувствую себя в родной стихии. Но у меня иная судьба. Я буду счастлив, если когда-нибудь научусь рассказывать хорошие истории. Мне нравится идти, куда идется, не имея цели. Игра (как искусство ради искусства) ради игры. А самое главное, я люблю этот мир людей, каким бы отвратительным, жалким и ужасным он ни был. Я не хочу отрываться от него. Может, писать мне нравится потому, что для него необходимо чувство единения со всеми и каждым. Во всяком случае, я так считаю.

– Генри, – сказал Карен, – я только начинаю узнавать тебя. Мое представление о тебе было совершенно неверным. Мы должны поговорить еще – в другой раз.

Он извинился и ушел к себе в кабинет. Я сидел некоторое время, возбужденный нашим разговором. Потом машинально протянул руку и взял оставленную им книгу. Рассеянно раскрыл ее и прочитал: «Для Божественного мира, который абсолютно универсален, Господь утвердит окончательный порядок; вероятное или полувероятное поручив добрым ангелам; третье же – ангелам злым». (Из «Посвящения» сыну Цезарю.) Эти строки несколько дней звучали во мне, как песня. Я очень надеялся, что Карен снова зайдет поболтать наедине и мы обсудим задачу добрых ангелов. Но на третий день приехала его мать со своим давним другом, и наши разговоры приняли совершенно иной характер.

Мать Карена! Грандиозная личность, соединившая в себе матриарха, гетеру и богиню. Она обладала всем, чем был обделен Карен. Что бы она ни делала, от нее исходила сердечная теплота; ее звонкий смех разрешал все проблемы, и ты чувствовал, что на нее можно положиться, довериться ей, чувствовал ее благожелательность. Уверенная в себе, она тем не менее не была ни заносчивой, ни агрессивной. Мгновенно догадываясь, что́ ты собираешься сказать, она одобрительно кивала, прежде чем ты успевал раскрыть рот. Это был чистый, сияющий дух, заключенный в восхитительнейшем из тел.

Человек, с которым она приехала, был добряк и идеалист, время от времени пытавшийся пройти в губернаторы и каждый раз терпевший поражение. Он со знанием дела и проницательно высказывался о международных делах, причем всегда спокойно и со скрытым юмором. Он входил в группу сопровождающих, когда Вильсона принимали в Версале, он знавал Сматса из Южной Африки и дружил с Юджином В. Дебсом. Он переводил малоизвестных досократиков, был специалистом по шахматам и написал книгу о возникновении и эволюции этой игры. Чем дольше он говорил, тем большее впечатление производила на меня многогранность его личности. Взять хотя бы места, где он побывал! Тибет, Аравия, Восточные острова, Тьерра-дель-Фуэго, озеро Титикака, Гренландия, Монголия. А каких друзей он обрел – самых несхожих – за время своих путешествий! Называю по памяти: Киплинг, Марсель Пруст, Метерлинк, Рабиндранат Тагор, Александр Беркман, архиепископ Кентерберийский, граф Кисерлинг, Анри Руссо, Макс Жакоб, Аристид Бриан, Томас Эдисон, Айседора Дункан, Чарли Чаплин, Элеонора Дузе…