Бенджамин Дизраэли - Сибилла

— Вот что я сейчас прочел:

В среду на территории в небольшой крепи {389} , именуемой Хорнс, что близ Аббатства Марни, его милость герцог Фитц-Аквитанский, граф Марни, полковник Рипп и капитан Граус всего за четыре часа охоты подстрелили невероятное количество дичи, всего семьсот тридцать особей, а именно: триста тридцать девять зайцев, двести двадцать одного фазана, тридцать четыре куропатки, восемьдесят семь кроликов. На другой день было подобрано еще пятьдесят зайцев, фазанов и прочей дичи, раненной накануне. Охота длилась четыре часа; полтора из них двое участников, а именно граф Марни и капитан Граус, отсутствовали, принимая участие в собрании земледельцев, которое проходило неподалеку. Благородный граф со свойственным ему участием и снисходительностью любезно согласился лично вручить всевозможные награды работникам, которые удостоились этой чести благодаря усердному труду.

Что скажете, Франклин? — спросил Морли. — Вот он каков, наш знаменитый приятель из Аббатства Марни, где мы впервые встретились. Вам незнакомы эти края, иначе слова о снисхождении и участии худшего землевладельца Англии вызвали бы у вас едкую насмешку. А вот чем он, судя по всему, был занят через пару дней после этой, как они выражаются, облавы. — Морли перевернул страницу и прочел другую заметку:

— Из протоколов заседания суда малых сессий, проходившего в Марни, в гостинице «Зеленый дракон», в пятницу… октября 1837 года.

Присутствовали члены магистрата: граф Марни, преподобный Феликс Хлиппик {390} , капитан Граус.

Заслушаны показания против Томаса Батрака {391} за посягательство с целью охоты на угодья Блэкрокского леса, владения сэра Вавассура Файербрейса, баронета. Вина подсудимого полностью доказана: в его кармане обнаружено несколько проволочных петель. Подсудимый был приговорен к максимальному штрафу в размере сорока шиллингов и оплате издержек в размере двадцати семи шиллингов; суд постановил, что виновный не заслуживает снисхождения, поскольку Батрак, имея постоянную работу на ферме, получал жалованье в размере семи шиллингов в неделю. За неимением возможности уплатить штраф подсудимый был заключен на два месяца в Марэмскую тюрьму.

Какая жалость, — произнес Морли, — что этому Томасу Батраку вместо того, чтобы думать о том, как бы поставить силок на зайца, не случилось подобрать в поле одного из тех подранков, которые ползали там на следующий день после облавы. Несомненно, так было бы намного лучше для него, а если он женат и семьянин, то и для всего прихода.

— Э! — воскликнул Джерард. — Ничуть не сомневаюсь, что всех их подобрал торговец дичью, который заранее обо всём условился. Даже норманны не продавали убитую на охоте дичь.

— Дело в том, — сказал Морли, — что перед всей подлинной и псевдонорманнской знатью Англии встает выбор: либо ты дикарь, либо подлец. Там, где я недавно побывал, на Бишопгейт-стрит {392} обитает торговец, так вот он по какой-то причине, неведомой обществу, был возведен в «доблестные бароны» {393} . Так вот, даже Байгод {394} и Бун {395} не сумели бы так же ревностно следить за соблюдением закона о лесе {396} , как этот торгаш индиго и хлопком.

— Непростое это дело — разбираться с охотничьими законами, — сказал Эгремонт, — как же тут выявить злодея? Разве можно нарушать границы чужих угодий? А если так, то для чего же нужна охрана частной собственности?

— Напрашивается довольно простой вывод, — ответил Морли. — Владельцы угодий рано или поздно должны понять, что нельзя одновременно получать прибыль от фермы и удовольствие от охоты.

И тут в комнату вошла Сибилла. Стоило Эгремонту взглянуть на нее — и воспоминание о том, что они вот-вот должны расстаться, едва не ошеломило его. Только сейчас осознал он, что эта девушка завладела его душой, и лишь присутствие посторонних помешало ему признать полное покорство перед ней. Эгремонт коснулся ее руки, и пальцы его задрожали, а взгляд, испытующий, но взволнованный, словно попытался пронзить ее чистую душу. Джерард и Морли чуть поодаль были увлечены беседой, а Эгремонт всё не отходил от Сибиллы, пытался набраться смелости и обратиться к ней с горькими словами разлуки. Но тщетно. Останься они наедине — и он, возможно, сумел бы подобрать нужные слова для страстного прощания. Но в этом стесненном положении он смутился — и вел себя деликатно и в то же время нелепо. Он задавал какие-то вопросы и повторял их вновь, хотя ответ уже получил. Мысли его витали не вокруг беседы, а всё больше вокруг собеседницы. Один раз взгляды их встретились, и Сибилла увидела, что взор его застилают слезы. Раз он обернулся и встретился глазами с Морли, и, хотя тот немедленно отвернулся, взгляд этот было нелегко забыть.