Бенджамин Дизраэли - Сибилла

— Так и есть: я не мог вынести, что там слишком быстро наступает ночь. Кроме того, у меня накопилось много записей, и я вообразил, что скорее сведу их в статью, если поселюсь в относительном уединении. Вот я и снял жилище неподалеку, с маленьким садиком; он не такой славный, как у вас, но все-таки садик — а это лучше, чем ничего. Ну а если мне понадобятся дополнительные сведения — что ж, в конце концов, до Моубрея и пешком недалеко.

— Вы славно рассуждаете, да и поступили мудро, ведь у вас в Лондоне такие долгие дни и такая тяжелая работа. Глоток деревенского воздуха будет для вас как нельзя кстати. Вся эта демагогия, должно быть, ужас как утомляет. Вы пользуетесь скорописью?

— У меня своя система, — ответил Эгремонт, — я весьма доверяю памяти.

— А-а, вы молоды! У моей дочери тоже чудесная память. Что до меня, есть много такого, о чем я не прочь забыть.

— Видите, я поймал вас на слове, сосед, — сказал Эгремонт. — Когда целый день работаешь, к вечеру чувствуешь себя несколько одиноко.

— Ваша правда. Скажу откровенно: работа за письменным столом порой угнетает, у меня из нее ничего путного не выходит. Я вполне могу одолеть книгу, если она написана хорошо да еще и на тему, которая меня занимает, но всё же я предпочитаю слушать, а не читать, — признался Джерард. — Честно говоря, я буду несказанно рад, ежели вновь заведутся менестрели и сказители. До чего же приятным станет вечер трудового дня, особенно для тех, у кого нет такого славного создания, как моя дочь, которая может почитать вслух.

— Вот эту книгу? — спросил Эгремонт, пододвигая свой стул к столу, и взглянул на Сибиллу, которая утвердительно кивнула в ответ.

— Да-а, это прекрасная вещь, — произнес Джерард, — хотя тема ее печальна.

— «История завоевания Англии норманнами» {383} , — прочел Эгремонт надпись на титульном листе, где также было написано: «Сибилле Джерард от Урсулы Траффорд».

— Вам знакома эта книга? — спросила Сибилла.

— Я лишь слышал о ней.

— Наверное, ее тема занимает вас меньше, чем нас, — заметила Сибилла.

— Она непременно должна интересовать всех в равной степени, — сказал ее отец, — ведь все мы делимся на завоевателей и завоеванных.

— Позвольте, а вам не кажется, — сказал Эгремонт, — что такого разделения уже давным-давно не существует?

— Это как же так? — спросил Джерард. — Нет, многие случаи угнетения, разумеется, постепенно канули в Лету; да только всё это оттого, что изменились порядки, а не потому, что правители осознали их несправедливость. То самое течение времени, что унесло многие чудовищные злодеяния, которые, впрочем, больше потрясают наши современные умы, нежели чувства их вершителей и жертв, захватило с собой и утешающие обстоятельства. И пускай хватка простого барона не так уж и жестока, зато ревнитель и защитник, в роли которого всегда выступала Церковь, уже не особо поддерживает нас. Дух Завоевания приспособился к переменчивым условиям веков, и, сколь ни разнообразны его личины, суть по большому счету остается той же.

— И в чем же это выражается?

— Есть множество тонкостей, что касаются многих классов, но я говорю о тех, которые затрагивают мое родное сословие, поэтому скажу вам как на духу: в угнетении простого народа.

— Но неужели простой народ так уж и угнетен?

— В Англии теперь рабства больше, чем когда бы то ни было со времен Завоевания. Я говорю о том, что каждый день происходит у меня на глазах; вот послушайте, для современного труженика выбор или смена хозяина — такая же редкость, как и для тех, кто был рожден в неволе. В нашей стране условия жизни огромных рабочих масс вплотную приблизились к скотским, впервые со времен Завоевания. Честно говоря, я не вижу никакой разницы между английскими рабочими и диким зверьем, разве что звери опережают их в плане нравственности. Кровосмешение и детоубийство для этих людей так же естественно, как и для самых примитивных животных. С каждым годом семейные узы в Англии всё больше ослабевают, да и чему здесь удивляться, когда нет ни радующего уюта, ни чувства, заставляющего чтить родной дом.

— Я прочел на днях в одной статье, — сказал Эгремонт, — что статистически доказано: в настоящее время положение народа в целом гораздо лучше, чем в любую известную нам историческую эпоху.

— А-а! Знаем мы эти толки, — поморщился Джерард. — Этот ваш джентльмен, он вам напомнит, что у нынешнего рабочего есть пара хлопковых чулок и что сам Гарри Восьмой не ведал такой роскоши. Во всяком случае, о положении классов следует судить сообразно эпохе и отношениям между сословиями. Какой смысл всё это мусолить? Как по мне, эти домыслы — сплошное вранье. Это вранье, что условия жизни большинства простых людей сейчас лучше, нежели в любой период нашей истории, что они ничуть не хуже, чем в иные времена. Я вот, допустим, утверждаю, что перед самой Войной роз {384} простой человек лучше одевался, лучше питался, имел лучшее жилье, чем теперь. Нам известно, как жилось тогда английскому крестьянину: каждый день он ел рыбу, да и пил не одну лишь воду, он обитал в хорошем доме и носил добротную шерстяную одежду. Мы знаем об этом не только благодаря хроникам. Парламентские законы времен Плантагенетов и Тюдоров сообщают нам о ценах на провизию, о величине доходов — и тут же становится ясно, что тогдашние заработки могли обеспечить такое благополучие и такой достаток, какого разумный человек мог пожелать.