Томас Гарди - Вдали от безумной толпы

Сперва Трой решил не обращать внимания и действовать, как подскажет необходимость. По всей вероятности, этот человек его узнал, но, может быть, и нет. Трой не без оснований опасался, что весть о его возвращении опередит его в Уэзербери и он окончательно упадет в глазах жены, если та узнает о его теперешней профессии. К тому же, если он решит совсем не возвращаться, ему могут повредить толки о том, что он жив и обретается по соседству. Во всяком случае, необходимо узнать, как обстоят денежные дела жены, прежде чем принимать окончательное решение.

Мучаясь неизвестностью, Трой отправился на разведку. Ему пришло в голову, что было бы весьма благоразумно разыскать Пенниуэйса и попытаться завести с ним дружбу. Он подвязал густую бороду, взятую из реквизита цирка, и в таком виде отправился бродить по ярмарке. Уже стемнело, и почтенные люди закладывали свои повозки и двуколки, собираясь ехать домой.

Самый большой из балаганов с закусками был оборудован на ярмарке владельцем гостиницы из соседнего городка. Считалось, что в этом заведении можно неплохо подкрепиться и передохнуть. Хозяин Тренчер (как его фамильярно величали в местной газетке) был человек солидный и славился по всей округе своей изысканной кухней. В его палатке имелось два отделения, первого и второго класса, а в глубине первого находилось еще помещение для самой изысканной публики; оно было отгорожено стойкой с закусками, за которой суетился сам хозяин в белоснежном фартуке и нарукавниках; Он обслуживал посетителей с таким видом, будто всю жизнь провел в этой палатке. В обители для избранных стояло несколько стульев и стол, а на нем спиртовой чайник и кофейники накладного серебра, фарфоровые чашечки и блюда с пудингами; в канделябрах горели свечи, и создавалось впечатление уюта и роскоши.

Трой стоял у входа в балаган, возле которого цыганка пекла оладьи над костром, разведенным из щепок, и продавала их по пенни за штуку. Заглядывая в палатку, он всматривался в лица посетителей, Пенниуэйса там не оказалось, но вскоре сквозь щель в занавеси он заметил Батшебу, сидевшую в отделении для привилегированной публики. Трой отошел от входа, нырнул в темноту и, обогнув палатку, остановился и начал прислушиваться. Он различал голос Батшебы, сидевшей у самой стенки, она разговаривала с каким-то мужчиной. Кровь бросилась ему в лицо: неужели она так легкомысленна, что позволяет себе флиртовать на ярмарке? Не значит ли это, что она считает его смерть совершившимся фактом? Чтобы удостовериться своими глазами, он вынул из кармана перочинный ножик и осторожно сделал в парусине два маленьких надреза крест-накрест, отогнул краешки, и получилась дырочка величиной с облатку. Он припал глазом к отверстию и тотчас же в изумлении отпрянул: голова Батшебы находилась на расстоянии каких-нибудь двенадцати дюймов от него. Так близко было неудобно смотреть. Поэтому он проделал другую дырочку несколько пониже, в стороне, в затемненном месте позади ее стула, откуда можно было в полной безопасности за ней наблюдать.

Теперь Трой мог разглядеть все происходившее внутри. Батшеба сидела, откинувшись назад, в руке у нее была чашка, и она пила из нее маленькими глотками, а мужской голос оказался голосом Болдвуда, который, как видно, только что принес ей чай. Батшеба держала себя непринужденно и небрежно прислонилась к стенке, причем ее плечо вдавилось в парусину, и она очутилась чуть ли не в объятиях Троя – ему пришлось даже отодвинуться, чтобы она не ощутила сквозь ткань тепло его тела.

Трой вдруг почувствовал, что в его душе проснулись чувства, которые он испытал днем во время представления. Батшеба была по-прежнему прелестна, и она принадлежала ему. Прошло несколько минут, пока он поборол овладевшее им желание ворваться в палатку и предъявить на нее права. Потом он подумал о том, что эта гордая женщина, которая смотрела на него сверху вниз, даже когда любила, возненавидит его, узнав, что он стал странствующим актером. Если он заявит о своем существовании, ему надо во что бы то ни стало скрыть эту страницу своей жизни от обитателей Уэзербери, иначе он сделается посмешищем всего прихода. Его прозовут Турпином, и эта кличка останется за ним на всю жизнь. Безусловно, эти последние месяцы необходимо начисто вычеркнуть из жизни и лишь тогда появиться в качестве ее мужа.

– Не угодно ли вам перед отъездом выпить еще чашечку, мэм? – спросил фермер Болдвуд.

– Благодарю вас, – отвечала Батшеба. – Мне надо сейчас же отправляться. Как невежливо со стороны этого человека: он заставил себя ждать до такого позднего времени! Если бы не он, я уехала бы уже два часа назад. Мне и в голову бы не пришло сюда зайти. Ничто так не освежает, как чашка чая, но я бы не выпила, если бы вы не предложили мне.