Виктор Корюкин - Свистунишка

— А у нас вазелином, — говорит Шурик и осторожно прикасается к лапке погорелочки.

Белочка вздрагивает и старается вырваться из рук Миши.

— Да завязывай, завязывай.

Шурик бинтует больную ножку. Слышно, как он пыхтит.

— Готово.

Миша впустил погорел очку обратно в клетку.

Белочка в клетке притихла, потом подёргала лапкой, пощипала повязку и ну бегать.

Ребята облегчённо вздыхают.

— А мы завтра тоже будем её лечить? — спрашивает Шурик.

— А то как же! Каждый день будем.

— Ну и хорошо. Я люблю лечить.

— Только скажи всем вашим ребятам, что цинковой мазыо лечить болячки лучше всего. Здорово помогает. Вот увидишь, и погорелке поможет сразу.

И каждый день они перевязывают погорелочке больную лапку.

Пожар в лесу давно уже потух.

Зверушки себе новые норы устроили.

А рыжая белочка-погорелочка всё сидит и сидит в клетке.

Хочется ей убежать в глухой лес — в тайгу.

Каждый день грызёт деревянные планки у клетки, торопится, — вот-вот ускользнёт в дверку.

Но ребята каждый день чинят клетку: прибивают новые планочки,

— Успеешь, — говорят они ей, — вот залечим лапку, тогда сами тебя выпустим.

Как-то утром ножка у белочки оказалась развязанной. Наверное, она у ней зажила, белочка повязку сама и сбросила.

Смотрят ребята и радуются: нет у белочки болячки. Ножка зажила. Значит, пришла пора погорелочку выпускать на волю.

Жалко ребятам с ней расставаться, да что поделаешь? Они же сами обещали, что выпустят.

Белочку посадили в мешок и отнесли в сосновую рощу.

Там её и выпустили.

Она сначала бегала по земле, пряталась за деревьями. Потом вернулась к ребятам. Пробежала вокруг них — простилась, стремглав вбежала по сосне на самую макушку и скрылась в густых ветвях.

Ребята помахали ей рукой. Прощай, белочка Погорелочка!

Наша деревня в лесу. Её без дороги скоро не найдёшь.

Кругом лес, горы да озёра. Лес у нас густой — тайга настоящая. Озёра заросшие, неподступные. Трава высокая — человек спрячется. Под травой валежник трескучий, а под валежником пеньки да ямы.

В наших лесах волков не водилось. Зато медведей было много. Рассказывали, что в большие туманы они в деревню приходили. Я сам следы медвежьи видел.

Пошли мы с дедушкой на охоту. Только пошли не за медведями, а за утками.

Дедушка — охотник меткий. Он в птицу на лету стреляет, как ложкой в рот попадает. А я всё примеряю да прицеливаюсь.

Утка на озере сидит.

Дед меня учит:

— Встань вот так, держи ружьё этак. Взял на мушку — пали.

Сделал я так и этак — бух. Утка на утёк. А дед — бах её влёт — и готова.

Так бродим мы с ним — старый да малый — и забрели в самую глушь таёжную.

По берегам озёра, горы. На горах леса густые стеной стоят. Вдалеке, у горы, на озере утки сели.

Дед говорит — «далеко», сел на бугорок и ждёт других. А мне не терпится.

— Дедушка, — говорю я, — ты стереги уток тут, а я на гору пойду проберусь. Хорошо буду целиться в них, обязательно попаду.

— Иди, — смеётся дедушка, — только зря не пали, не торопись. — И дал он мне своё ружьё, а моё оставил себе.

Взял я дедушкино ружьё. Оно очень хорошее. Из него можно сразу два заряда выпалить. Ушёл я.

Лес на горе тёмный, лохматый. Травища по плечи, высокая. Кто её знает, что там в траве-то — куча сухих веток, трухлявое дерево, яма, а может быть, медвежья берлога? Не скажу, — страшно, а так, страшновато стало.

Медведь днём не нападает.

А может быть, нападает? Не знаю. Жалко, у дедушки не спросил.

Вдруг запуталась нога во что-то. Ух, как холодной водой меня облили!

Вот бугорок. По бугорку пройти лучше, чем по этой травище. Вступил на бугорок. А бугорок затрещал, и я провалился в яму. Выскочить бы скорее, а ноги-то, как клещами, зажало. Насилу выскочил.

Нет, уж лучше пойду по траве.

На пути дерево лежит большое. По дереву пройти — ноги не завязнут. Хорошо, очень хорошо звенит под ногами сухое дерево. Трах! Жёлтая пыль летит вверх, а я с обломками трухи — вниз, в глубокую яму. Наверное, берлога. Скорее наверх! Ружьё зацепилось. Сердце стучит. Сучки трещат.

Ох! — выбрался.

Вот бы на медведя упал!

С той стороны, откуда я пришёл, что-то шумело, трещало и приближалось.