Михаил Суетнов - Сапоги императора

— Мать зря себя терзает! Сколько лет с ней живу, столько толкую, что небо пустое и некому молитвы слушать, но... Хотя мать у тебя, сынок, богомольная, но ты над ней не смейся! Когда в полях гниет хлеб и мужик опускает руки от бессилия, баба готова не только у бога, но даже у дьявола поганого ведренную погоду просить и вымаливать!..

Мы стояли на крыльце до тех пор, пока мать не кончила моление и не позвала нас:

— Спать, мужики, спать! Ишь разгулялись, добры молодцы!

Оттого что в поле нельзя было даже заглянуть, нас, ребятенок, родители охотно отправляли в школу:

— Не мозольте нам глаза — идите к своим учителям? Они вас ждут, и о вас у них все думы.

Но вот наконец-то небо начало светлеть, а рано вечером стало морозить. Майданцы этому так обрадовались, что полными семьями выходили на улицу и весело перекликались:

— Глянь, сосед, на небушко: ишь, как часты звездочки перемигиваются!

— Это они нас увидели и радуются...

Мы тоже были всей семьей на улице, и мать торжествовала:

— Святые пророчицы и праведницы небесную дыру залатали...

Отец промолчал.

Налюбовавшись звездным небом, мы вернулись в избу и легли спать. Я уснул скоро, а вот отец глаз не сомкнул: боялся проспать. Он встал на рассвете и меня поднял:

— Одевайся, в поле поедем!

Вставать не хотелось, и я спросил:

— А что там будем делать?

— Если удастся, скосим на двух полосах гречиху. Я бы тебя не взял, но придется поглядывать за Гнедком, а то он яровину на чужих полосах потопчет.

Я оделся и вышел из избы. Гнедко уже был впряжен в телегу и часто фыркал и натужно кашлял. Отец погладил его по шее:

— Ты, Гнедко, хвораешь, как человек: чихаешь, кашляешь... Это от простуды: вон какая мокреть-то!

А улица шумела. И все село поднялось. Какая-то баба громко спрашивала соседку:

— Гречиху косить едешь? А косу не забыла?

Отец тронул Гнедка, мы поехали — и телегу сразу закачало, начало бросать из стороны в сторону. Отец схватился за бок и застонал:

— Ой как бьет! Мишка, возьми вожжи.

К полосе мы подъехали с полным рассветом. У отца, видимо, руки зудели — ему хотелось скорее за косу взяться.

— Мишка, ты выпрягай Гнедка и глаз с него не спускай, а я потихоньку-полегоньку начну косить!

И не перекрестив лба, он встал с косой на полосе гречихи. Тряхнул головой отец, размахнулся, и коса вжикнула, под корень срезала нежные кустики гречихи. На землю они падали с тонким стеклянным звоном. Это меня удивило.

— Тять, а почему гречка звенит?

— На ее кустиках мелкие ледышки висят: вот они под косой и звенят колокольцами...

К полудню отец гречку скосил, схватился за бок и, морщась от боли, спросил меня:

— Ну, хозяин, гречку оставим здесь сушиться или на гумно перевезти?

Я не знал, как лучше поступить, и уклончиво ответил:

— Ты хозяин — ты и гляди, как лучше!..

Отец шутливо погрозил пальцем:

— Ой, не хитри! Я не я, лошадь не моя, и я не извозчик?.. А если бы меня не было, тогда как?

— Тогда бы я перевез гречиху на гумно и там высушил...

— Вот и сделаем по-твоему. Запрягай Гнедка, да станем гречихой воз навивать!

И мы в тот день привезли на гумно большой воз немолоченой гречихи. Большими охапками разложили ее на крыше сенницы, на козлах, на стогу сена. Отцу было тяжело, он ойкал от боли, но работу не бросал:

— Пусть теперь сохнет, а потом, по морозцу, мы ее — под цепы и обмолотим!

К дому мы подъехали в сумерки. Мать помогла нам отпрячь Гнедка, а за ужином сказала:

— Беженцев-то в барское именье отослали. Ох, наши богачи и ворчали! Помещице, мол, рабочие нужны, а нам разве нет? Староста только руками разводил: «Так велено уездным начальством, а я супротивничать не в силах».

Отец слушал-слушал и передернул плечами:

— Провалиться бы им, богачам-то нашим! Как собаки друг на друга рычат...

Я спросил:

— Мам, а меня в школу не звали?

— То-то, что звали! Опять убогий Ванюха приходил: сказал, кто завтра на уроках не будет, того больше в школу не пустят.

Отец проворчал:

— Теперь могли бы с неделю подождать: хлеб же с поля убираем!

* * *

Все-таки утром отец послал меня в школу. И первым в этот утро занимался с нами священник. Мы опять слушали молитву, а Ванька Корабельщиков, как бродячий монах, уныло тянул:

Богородица дева, радуйся!

Чему богородица должна была радоваться, ни Ванька, ни кто-нибудь другой в классе не знали. Мы только крестили лбы и шмыгали простуженными носами. Священник делал вид, что на нас не глядит, но все время вертел линейкой...