Михаил Суетнов - Сапоги императора

На эту ворожбу страшно было глядеть: вдруг да топор из рук знахарки вырвется...

Не помогла знахарка — зря ей полтину денег да батман пшена уплатили!

Дед помолчал и тяжело вздохнул.

— Хочу я тебя, сосед, просить: сделай божескую милость — помоги хворым да слабосильным, выводи моего мерина пастись в луга. Я перед тобой в долгу не останусь: могу деньгами платить или харчами... Не сумлевайся! Хотя Карько и конь, но ты с ним сладишь: он смирнее теленка!

Просьба деда Михайлы была жалостливой, но я молчал: что тут скажешь, когда надо еще отца и мать спросить? А дед продолжал:

— С твоими родителями я калякал, и они мне так сказали: если, мол, будет Мишкино согласие, пусть пасет!

Ну раз так родители сказали, то я согласился, и дед облегченно вздохнул.

— Вот и гоже! Свет не без добрых людей. Наталья, а ты бы Мишку-то чем-нибудь угостила: он к нам с добром, и мы ему добром отплатим!

Сказав так, дед Михайла зашаркал валенками и, тяжело опираясь на клюку, направился к своей избе. Наталья улыбнулась:

— Сейчас, Мишка, мы с тобой начнем пировать!

Развязала мешочек, вынула глиняную миску, взяла из нее большой ком овсяного толокна и подала мне:

— Ешь толокно! Это мне свекровь принесла...

И мы оба стали есть. Наталья ела не торопясь, а я так быстро, что скоро и крошек не осталось.

С того дня я начал выезжать в луга пасти Гнедка и дедова Карька. Дед Михайла давал мне большой ломоть хлеба, луковицу, соль, а иногда и шкалик молока. Если же дед куда-нибудь отлучался, то меня снаряжала Наталья. Она совала в мой кошель хлеб, вареные картофелины, соленые огурцы, морковку:

— Бери, бери! День-то стал вон каким длинным — все сжуешь! Пастухи — самые едучие люди...

Я брал, что давали, а чего было стыдиться? Брал не милостыни, а заработанное. Часть еды оставлял родителям. Мать принимала и горестно вздыхала.

— Тебе бы, Мишка, гулять да гулять, а ты нанялся-продался.

* * *

Бесхлебица терзала не только нас, но и другие бедные семьи. И все мы с нетерпением ждали, когда же наконец созреет рожь. Мать частенько спрашивала отца:

— В поле не заглядывал? Как там рожь-то?

— Наливается, но зерно еще мягкое, жидкое: раздавишь, а в нем молочко...

— Да-а-а, как богом заведено, так все и делается: рожь две недели цветет, две недели наливается, две недели созревает... Если бы установилась жаркая погода, а то сейчас ни лето, ни осень!..

Но вот однажды мать мне сказала:

— Пойдем в поле, да своими глазами на рожь-кормилицу взглянем! Дед Михайла Тиманков сказывал, будто поле побурело...

И мы пошли. Мать поглядывала на небо и досадовала:

— Облака висят над нами, солнышко собой загораживают! Пусть бы над барским лесом дремали, а нам бы солнышка и теплышка побольше: без этого рожь не торопится поспевать. Богу-то, видимо, некогда за облаками приглядывать, вот они, ленивцы, и висят, где хотят!..

Мы шли и по обочинам полевой дороги и в канавах часто встречали круговины зарослей высокого, душистого донника. Мать останавливалась, притягивала к себе веточку донника и нюхала.

— Ишь, как гоже пахнет! Недаром курильщики донник сушат и в махорку добавляют.

— Зачем?

— Чтобы сатанинский табачище не шибко баб и младенцев душил... А ты, сынок, замечай и запоминай: где донник растет, там и рожь родится высокой да колосистой!

— А почему?

— Баба я темная, причины не знаю, а вот вижу и тебе сказываю. Давай-ка наломаем веток донника!

— Да зачем они тебе? Понюхала и хватит!

— В нашу избу войти страшно: отец всю ее прокурил-продымил. А я эти веточки донника высушу да за иконы положу и в отцовскую махорку намешаю: тогда будем дышать добрым воздухом!

Добрались мы с матерью до средины поля. В море волновавшейся, сильно побуревшей ржи с трудом отыскали свою трехсаженную полосу. Мать сказала:

— Ты на всю жисть у себя в памяти заруби: каждый хозяин свои загоны и полосы по-своему метит. Один выпахивает кольцо, другой еще чего-нибудь, а наш отец метит полосы вот как...

И раздвигая руками рожь, мать прошла по метке-треугольнику.

— Такой меты больше ни у кого на нашей улице нет. Ее еще дедушка Илья придумал, и твой отец строго блюдет.

Сказав так, мать перекрестилась, поясно поклонилась зревшему хлебу, сорвала колосок и бережно вышелушила из него зерна.

— Ну, Мишка, будем живы, рожь поспевает! Давай нарвем колосков!

— Зачем?

— Рви, рви! Кашу сварим.

Только мы сорвали по нескольку колосков, как из недалекой от нашей полосы лощины вырвался всадник и, помахивая нагайкой, закричал: