Валерий Алексеев - Паровоз из Гонконга

У подъезда Букреевы уселись в свою белую «короллу» с голубыми стеклами и укатили, а Тюрины побрели через весь город пешком. Мама Люда все переживала:

— Ну, как же можно такое показывать? Я прямо со страху чуть не умерла! А эта девка непотребная в кожаном, она потом куда подевалась?

Андрей снисходительно растолковал ей, что непотребная девка совсем из другого фильма. Он думал о том, что с кошмаром Валентины Аникановой покончено: теперь уж если кто явится к нему во сне, так это кинобандитка в кожаном комбинезоне. А это намного упрощает жизнь: вряд ли она когда-нибудь предстанет перед ним вживе.

На другой день Тамара стала ревниво допытываться, где это они пропадали вчера. Привязанность ее, крепчая день ото дня, начинала приобретать самовластные формы, и Андрей не переставал удивляться, отчего маму Люду это не тяготит. С детским простодушием мама Люда стала пересказывать Тамаре вчерашний фильм о вампирах. Но Тамару все эти страсти мало тревожили, ее возмутило другое:

— Как, и вы с Дюймовочкой шли туда и обратно пешком? Через весь город? Какое варварство! А я? А «субару»? А мой телефон? Неужели так трудно было поднять трубку и сказать: «Отвези нас в кино?» Ладно, «субару» недостаточно для вас хороша. Кто запрещает вам купить здесь машину? Подержанную, в рассрочку. Деньги тратить, как видите, некуда. Хотите, я вам устрою? И права тоже можно купить.

— Права есть у Вани, — растерянно сказала Людмила. — Он все документы с собой притащил, даже билет в читальню.

— Ну, тогда какие проблемы? — обрадовалась Тамара. — Завтра же подыщу вам дешевенький «пежо».

Андрей смутился: зря он называл ее международной идиоткой.

— Мама, давай! — сказал он, покраснев. — Давай купим, а, мам?

— Не знаю, — задумчиво ответила мама Люда. — Конечно, хотелось бы по-людски. Вон, гэдээровцы все на машинах, болгары тоже, а уж капиталисты — само собой разумеется. Но у наших-то нету ни у кого. Может быть, нам не положено?

— Что значит «не положено»? — рассердилась Тамара. — Не за казенные деньги, а за свои. Глупости какие ты говоришь, Люся! Я понимаю, моей машиной вы пользоваться брезгуете…

— Да нет, да что ты, голубушка! — смущенно залепетала Людмила. Просто не хочется тебя обременять. Но все-таки непривычно как-то… надо будет у начальства спросить.

Право, не в добрый час подсказала Тамара эту идею.

— Ну, хорошо, — кротко сказал отец, — я спрошу. Только смотрите…

Было это вечером на киноплощадке офиса, ждали из культцентра фильм с пророческим названием «Берегись автомобиля». Все специалисты, человек полтораста, явились с женами и детьми: посещение киносеансов считалось здесь обязательным. Звягинцы толпились на своем традиционном месте — под фонарями у стенда «Лучшие среди нас».

— Ну, Ваня, ты даешь! — изображая крайнюю степень удивления, даже отступив на два шага, чтобы лучше этого чудака рассмотреть, громко сказал Григорий Николаевич. — А я-то держал тебя за разумного, обстоятельного мужика! Удивляюсь я этим щербатовским… Это что же, мы, дураки сиволапые, будем бродить по городу пешком, а ты мимо нас будешь ездить на своем студебеккере?

Убедившись, что Иван Петрович достаточно пристыжен, Звягин вывел его на самый свет и, поправив ему узел галстука, проникновенным голосом заговорил:

— Кстати, Иван, есть просьба у меня к тебе. Точнее, не просьба, а предложение кое о чем подумать…

От слова «кстати» Андрей не ждал ничего хорошего. Притертое это слово и было той самой стеклянной пробочкой от флакона, полного серной кислоты. «Сейчас, — сказал себе Андрей, — сейчас…» — и инстинктивно отвернулся, оберегая свое лицо.

— Не первый раз видят тебя в городе с одной… назовем ее старой задрыгой. Куртизанка, понимаешь ли, мелкая предпринимательница… Социальная база реакции. Ребята жалуются: Тюрин выгоды ищет, а с подозрением смотреть будут на всех нас. И я каким-то дураком начинаю выглядеть: представь, кто-нибудь сбегает к советнику, советник вызовет меня, и что я буду ему лопотать? Давай договоримся: не-на-до. Не надо телодвижений. Ты меня понял? И актив группы тебя очень просит: не бросай на нас тень. Мы не хотим.

По мере того, как он говорил, лицо Ивана Петровича становилось все прозрачнее и одновременно темнее, пока не приобрело цвет промасленной бумаги. И когда Звягин, потрепав его по плечу, отошел, Иван Петрович дрожащей рукой снял очки и устремил невидящий взгляд на сына. Маленькие серенькие глаза его были как будто обведены огненными кругами…