Валерий Алексеев - Паровоз из Гонконга

— Хорошо, — пробормотал он, кивая, — да, да, хорошо.

— По Союзу знакомы? — поинтересовался Савельев. — Или здесь зацепились?

— Здесь познакомились, — буркнул Андреи.

— Нич-чего себе… — протянул Савельев и, ловко достав из нагрудного кармана одну сигарету (в точности, как Бородин), отодвинулся в сторону.

— Что я вижу! — воскликнула Тамара, появляясь в дверях. — Андрюша, Иван! Чем вы тут занимаетесь?

— Да вот, мясо австралийское… — улыбаясь застенчиво, как девочка, проговорил отец. — Проходили мимо, видим — дают…

— Хорошенькое «проходили мимо»! — засмеялась Тамара. — В такую-то рань! Кстати, мясо не австралийское, а мое. Как славно, что я вас тут перехватила! И не надо больше сюда приходить. Садитесь в машину, поехали.

— А как же с мясом? — спросил отец.

— Да будет у вас мясо, целая тонна!

Нужно было видеть, каким взглядом, полным укоризны, провожал их Савельев, оставшийся у магазинных дверей.

Прием гостей в «Эльдорадо» был в номерах запрещен: для этих целей существовала гостиная на втором этаже. Когда Иван Петрович сказал об этом Тамаре, она засмеялась:

— Это вас Дени стращает? Толстый разбойник и вымогатель. Должна же я посмотреть, как устроились?

Надменно и рассеянно оглядывая вестибюль, дама с Переяславки прошла мимо конторки администратора. Мистер Дени приподнялся со своего кресла и проводил ее почтительным взглядом. Тамара царственно повернула к нему голову и, дождавшись его поклона, едва заметно кивнула.

Мама Люда, естественно, меньше всего ожидала появления гостьи, она была в странном рабочем наряде (купальник и фартук с оборками). Приоткрыв на стук дверь номера, она ойкнула, взмахнула кухонным полотенцем и заперлась в душевой.

Отец, взволнованно бормоча «У нас тут, понимаете ли, не прибрано», провел Тамару в клетушку, усадил на одну из кроватей, на другой, разметавшись под пологом, спала Настасья. Сразу стало безобразно тесно. Андрей не знал, куда себя деть: хоть иди в коридор и стой столбом.

— Господи, Дюймовочка! — восхитилась Тамара, увидев Настасью. — Вот невеста для моего Рудика, надо их поскорее помолвить.

Тут отворилась дверь душевого отсека, и мама Люда, одетая в ситцевый домашний халат, остановилась на пороге. По-видимому, она догадалась, кого привели мужики, однако ее волнение можно было заметить лишь по рукам, странно сложенным на животе.

Тамара медленно поднялась, сделала шаг, другой по направлению к маме Люде — и вдруг, всплеснув руками, кинулась ей на шею. Мама Люда была настолько растеряна, что даже не догадалась ответить на объятия и стояла, как истукан.

— Именно такой, — глухо, уткнувшись лицом в мамино плечо, проговорила Тамара, — именно такой я вас и представляла. Доброй, простой, сердечной…

Непонятно было, когда мама Люда успела продемонстрировать свою доброту и сердечность. И почему, собственно, Тамара должна была как-то заранее ее себе представлять? Вот у мамы Люды имелись основания представлять себе Тамару совсем другою.

Во всей этой сцене было что-то неловкое, чуждое, зарубежное особенно когда Тамара, отстранившись от мамы Люды и отворотив лицо, судорожно полезла в сумочку за платком.

— Простите, нервы, простите меня… — пробормотала она, вытирая глаз и сморкаясь. — Вы не можете себе вообразить, вы просто себе не представляете… какая я неприкаянная…

И тут мама Люда всхлипнула, обхватила свою новообретенную подругу и обе женщины заплакали навзрыд… Случись такое с Андреем, он бы всю жизнь стыдился своих слез и тяготился воспоминанием об этой сцене, постарался бы более никогда не встречаться с этим человеком.

Но женщины, должно быть, не так устроены. Отплакавшись, они уселись рядком на кровать и дружно, в два голоса, то и дело перебивая друг друга и стараясь досказать до конца свое, стали толковать обо всем сразу: о детских болезнях, о пустоте на базарах, о том, как трудно жить на белом свете вообще. То, что Тамара изголодалась по русской речи, было очевидно. А мама Люда — возможно, она была благодарна Тамаре за то, что та ничуть не похожа на зловещую Хилену…

— Боже мой, Люсенька, и я когда-то блины могла печь! Теперь разучилась конечно. Никому они тут не нужны: дочь отвыкла, сыновья и не привыкли, мужу рис подавай, хоть вари его ведрами. Да как я варю рис его не устраивает. А свекровушка свою песню поет: «Выбрал женщину, называется, даже рис приготовить не может, только и знает свою картошку!» Картошки нашем доме не водится: здесь ее только за доллары можно купить, в дипшопе. Если свекровь увидит, что я доллары на картошку перевожу, — съест меня вместе с мундиром. Представляешь, Люся: тайком покупаю, украдкой отвариваю и с крутой солью ем…