Владимир Великанов - Стригунки

Вам, мальчики, надо сделать все, чтобы поднять у Ивана Дмитриевича настроение. А уж если он вспомнит о своем изобретении, то скажите ему, что не только вы, а все, все люди готовы ему помочь. Вот так!

— Мы всем классом работать будем, — горячо подтвердил Никифоров.

— Ты прав. Ребята у нас отзывчивые. Если им рассказать об изобретении, распалить их, что называется, они помогут. Конечно, некоторые, может, и не сразу. Ведь у каждого свои заботы, свои интересы. Вот Инна Евстратова вряд ли захочет пачкать руки о грязные кирпичи. Другим покажется неинтересно. Будут и такие, у которых не хватит пороху довести дело до конца.

— Поликарп Александрович! — страстно перебил Никифоров. — Когда ребята увидят кирпич, они все заинтересуются. Все! Это же такое изобретение!

«Интересно посмотреть, что это за кирпич такой», — подумал Птаха.

В этот день врачи разрешили родственникам первое свидание с Иваном Дмитриевичем.

Когда Василиса Федоровна, Вася и Коля вошли в палату, Фатеев лежал без движения и смотрел в потолок.

Мальчики хотели броситься к больному, но мать удержала их. Она подошла к мужу и тихо сказала:

— Ванечка, это мы пришли.

— Вот видите… — только и ответил он.

— Ты не убивайся.

— Не надо, Ася. Знаю… Расскажите, что у вас там нового? Ты, Василий, расскажи, как у вас первый день занятий прошел.

Вася пододвинул стул поближе к постели отца и начал рассказывать. Говорил он сбивчиво, несвязно, не спуская глаз с отца, с его исхудавших рук, которые недвижно лежали поверх одеяла. Туда же, где должны были быть ноги отца, Вася смотреть боялся.

Выслушав рассказ сына о статье академика Обручева, о путешественниках в третье тысячелетие, Иван Дмитриевич задумчиво проговорил:

— А вот мне, ребята, не на чем идти в третье тысячелетие. Не дойду…

И Коля подумал: «Сдался Иван Дмитриевич. Прав был учитель». Никифорову стало досадно, что Фатеев не оказался ни Николаем Островским, ни Маресьевым. Однако тут же он вспомнил слова Поликарпа Александровича о том, что не у всякого человека найдется достаточно духовных сил, чтобы противостоять такому несчастью.

— Ну, что еще у вас там нового? — так же не глядя на ребят, спросил Иван Дмитриевич.

Вася задумался.

— Ты про Птаху расскажи, — подтолкнул его Никифоров.

Вася оживился. Он подробно рассказал о том, как Птаху утром вызвали к новой директорше и как он от нее не вернулся. Все думали, что Мишу послали за матерью и что после уроков он зайдет в класс за портфелем. Но утром новенькая, Губина, заглянула в Мишину парту и объявила всему классу, что портфель Птахи лежит как лежал.

Кто-то предположил, что Птаху выгнали из школы. И все его жалели и говорили: «Он ничего парень. Пусть бы учился». Кто-то предложил отдать Птахин портфель Поликарпу Александровичу. Но Губина сказала: «Я его сама ему отдам».

Волновался и Поликарп Александрович. Он ходил к Птахе домой, но дверь оказалась на замке.

— Это тот Птаха, у которого отец на фронте погиб? — перебил сына Иван Дмитриевич.

— Этот, этот Птаха! — поспешил подтвердить Вася.

Фатеев тихо проговорил:

— Хулиган он, конечно. А человеком мог бы стать. Жалко. — И добавил с укоризной: — А вы-то…

Фатеев, видимо, сильно утомился, замолчал. Все тоже замолчали. Каждый углубился в свои мысли.

Во время свидания Иван Дмитриевич ни разу не обмолвился о своем электрическом кирпиче.

«Ну, теперь все пропадет. Раз сам Фатеев от своего изобретения отказался, нам уже ничего не сделать. Кто у нас в электричестве понимает? Никто. Не сможем мы сами изобретать. А к Фатееву в таком положении даже стыдно привязываться… Так все и забудется…» — размышлял Коля Никифоров по дороге из больницы домой.

И действительно, шли дни… События школьной жизни захватывали ребят. Даже Никифорова.

День выдался ветреный, и по асфальту, обгоняя Варвару Леонидовну, шурша, катились желтые хрупкие листья.

Возвращаясь из роно, Фомичева на противоположной стороне улицы заметила Птаху. Шел он быстро, должно быть куда-то спешил, но по всему — и по сосредоточенному, насупленному лицу, и по поднятому вороту пиджачка, и по тому, как опустились плечи, — было видно, что ему невесело.

Фомичева остановилась и долго смотрела вслед удалявшейся ссутулившейся фигурке: «Куда, интересно, он идет?»

Птаха скрылся за поворотом.

На лестничной площадке второго этажа Варвара Леонидовна задержалась перед дверью своей квартиры, чтобы перевести дыхание и найти в портфеле ключ. Открывая дверь, она заметила, что в дырочках почтового ящика что-то белеет. «Газеты уже были. Значит, письмо».