Йозеф Плева - Маленький Бобеш

Начали бить часы. Бобеш поспешил заметить, какая из гирь идет вниз. Опускалась большая гиря. Как только прекратился бой часов, остановилась и гиря. Бобеш стал смотреть на барышню, нарисованную на циферблате, и ему показалось, что большой черный бант превратился в чертика, и вот уже оба — и барышня и чертик — строят рожи Бобешу.

— Нет, не буду на нее смотреть, не буду! — сказал Бобеш, отворачиваясь. — Очень мне нужно, чтобы всякая дрянь дразнилась!

Тут отворилась дверь, и вошли мать с бабушкой.

— Ах ты, господи! — охала мать. — Вот горе-то! Уж ты, пожалуйста, бабушка, сходи скорее за старой Павлихой — пускай она у нас корову посмотрит.

Бабушка вздыхала. Пришел дедушка, мрачный, словно сердился на кого-то, и сказал:

— Прямо и не знаю, что теперь будет.

«Что же такое случилось? — подумал Бобеш. — Такие все хмурые, вздыхают».

Как только бабушка ушла, дедушка тут же заметил:

— Экая досада! Ведь уж старый человек, а никакого соображения нет. Надо же! Пасти корову на молодом клевере, да еще на мокром! Корову даже распирает. Ты еще вдобавок напоила ее водой!

Бобеш догадался, что с Пеструхой неладно. Наверное, провинилась. Раз такое дело, и все сердитые — пожалуй, надо и самому нахмуриться.

Бобеш насупился, точно собирался заплакать. Мать наконец обратила на него внимание и спросила:

— А ты чего?

— Да вы все вон какие сердитые…

— Милый сыночек, Пеструха у нас заболела, — сказала мать смягчившись.

— Пеструха! — крикнул Бобеш и вскочил с постели. — Что с ней такое?

— Напаслась без меры, ей теперь и худо — хворает.

Вот уж этого Бобеш никак не понимал — хворает оттого, что хорошо поела! Не хворать надо, а радоваться. Бобеш отлично помнил, что, когда Пеструха хорошо паслась, мать была довольна и говорила: «Нынче Пеструха была смирная, паслась как на привязи». И вдруг, оказывается, от этого ей плохо! Мать дала Бобешу кружку молока и краюшку хлеба:

— На, Бобеш, позавтракай, мне надо в хлев к Пеструхе.

— Мама, я тоже пойду с тобой.

— Нет, Бобеш, не ходи. Поешь прежде.

— А я, мама, тоже могу захворать, если хорошенько поем?

Не слушая Бобеша, мать заторопилась в хлев. Бобеш поразмыслил о случившемся, отпил полкружки молока и съел полкраюшки хлеба. Недопитое молоко вылил в блюдце Мисе, а хлеб спрятал в карман, решив искрошить его курам. Потом пошел следом за матерью в хлев — поглядеть, как чувствует себя Пеструха.

Пеструха лежала на соломе и тяжело дышала. Ее огромное, раздутое брюхо поднималось и опускалось. Все, кто был в хлеву — мать, дедушка и двое чужих людей, — ходили вокруг Пеструхи, громко и быстро переговаривались. Заметив Бобеша, мать сказала ему:

— Видишь, захворала наша Пеструха. Лежит вон… Уж и не знаю, выживет ли… А ты, Бобеш, не стой тут, беги домой либо в садике поиграй.

У матери навернулись слезы. Глаза у нее были красивые, карие. Бобеш уже пригляделся к ним. Если они смотрели строго, то мать могла и не говорить ничего: Бобеш и без того понимал, что, значит, он опять провинился, чем-то не угодил ей. Такого строгого взгляда Бобеш обычно не выдерживал. Ему начинало казаться, что глаза ее жгут, как угольки. Зато, когда мать радовалась, она обычно напевала и тоже могла не говорить, что радуется: Бобеш узнавал это по глазам. Тогда он готов был без конца смотреть на нее. Глаза у матери становились точно бархатные и такие ласковые, прямо словно гладили. Но теперь они были грустные-грустные; глядя на них, просто плакать хотелось.

Бобеш спустился к ручью. Сел на бережку, на мягкой траве, и спустил ноги в воду. Задумавшись, смотрел он, как солнечные зайчики играют на волнах.

Однако вскоре он вынул ноги из воды и поджал под себя. Ноги озябли, потому что вода в ручье была очень холодная. Чуть подальше ручей сворачивал в сторону, и в излучине он был очень широкий, но мелкий. В этом месте купались воробьи. Они трепыхали крыльями, окунали головки в воду, потом терлись мокрыми головами о перышки под крыльями, хлопали крыльями по воде, далеко разбрасывая брызги. И гомонили при этом так, словно, кроме них, в целом свете никого не было.

«Ишь, как безобразничают! — подумал Бобеш. — Ишь, как веселятся, а у нас Пеструха хворает!»

— Кыш-ш-ш! — крикнул он.

Воробьи вспорхнули, уселись на садовой изгороди и там отряхивались, топорщились и чирикали на Бобеша.

Бобеш поглядел, поглядел, потом отвернулся, решив, что не стоит и смотреть на них. Кабы знали они, что мама невеселая, что Пеструха хворает… Да где им, воробьям! Дедушка не зря говорит про них: «Экая шушера голодная! Так и норовят зерно у кур своровать — это они умеют! Им бы только наесться да кричать!» Сейчас они и вовсе безобразничали, когда им как раз молчать бы надо. Он еще всегда жалел воробьев, когда их дедушка спугивал. Крошки им бросал, чтобы они могли досыта поесть. А им вон и горюшка мало, словно с Пеструхой ничего не случилось. Шушера, как говорит дедушка, да и только.