Иван Бауков - Юность моего друга

— Ты моя, Люба?

— Твоя.

— Навеки моя?

— На всю жизнь.

— Какая ты хорошая!

— Ты лучше.

— Люба, ты веришь мне?

— Верю… не надо.

Люба резко встает.

— У меня папа с мамой плохо живут, — говорит она, и на глазах ее появляются крупные слезы.

Андрей не пытается оправдаться. Он заверяет Любу, что все будет так, как она хочет.

Наконец Люба успокаивается, и они снова садятся рядом.

— Я твоя, Андрей, — говорит Люба, — но мне не хочется, чтобы у нас была жизнь, как у других, плохая. Я лучше брошусь в Днепр, если только почувствую, что у меня жизни не получилось.

Степь в мае зарастает душистой травой — чебрецом. Запах чебреца кружит голову. Закат делает степь задумчивой и необжитой. Андрею так хорошо, что ему не хочется ни говорить, ни любоваться закатом. Он кладет голову на колени Любе и смотрит в небо. Люба, как ребенку, пальцами перебирает ему волосы.

— Я хочу так жить с тобой, чтобы тебе никогда в голову не приходила плохая мысль обо мне. Я буду делать все, чтобы ты был доволен мною. Я перейду из физкультурного института в педагогический. Мне и самой физкультурный институт не нравится. Я буду всю жизнь помогать тебе во всем, и знаешь, как мы счастливо заживем!..

Люба уже сейчас счастлива бесконечно, но ей хочется, чтобы счастье росло. И она продолжает:

— И если даже ты не будешь таким, каким бы я тебя хотела видеть, я не перестану от этого любить тебя. Я не верю в любовь без страдания. Мне вот сейчас и все эти дни боязно за свое счастье, за нашу любовь. Я знаю, что я сама еще не такая, какою хочу стать, но я верю в силу любви, верю в то, что любовь найдет дорогу к настоящей жизни, мы будем жить с тобой настоящей, хорошей жизнью!

Солнце давно опустилось за горизонт. В ложбинах степи появились синеватые озера тумана.

Много написано романов о любви, много написано стихотворений о любви, много сложено песен о любви. А у любви, по сути дела, есть только одна песня и состоит она всего из одного слова: «люблю».

«Любишь?» — «Люблю!» — вот она, настоящая песня любви!

Конечно, они говорили и другие слова, конечно, у них были и другие разговоры, но за всеми их другими словами, за всеми их разговорами стояло всегда: «Любишь?» — «Люблю!»

«Люба — Андрей», «Андрей — Люба» — теперь в техникуме одно имя не произносилось без другого. Все в металлургическом техникуме знали, что Люба невеста Андрея. Все студенты физкультурного института знали, что Андрей — жених Любы. В кино, на всякие вечера, на остров их приглашали обоих. Все за ними ухаживали, оберегали их любовь. Их любовь незаметно делала интереснее жизнь других. Теперь Андрей почти каждый вечер возвращался из города в два-четыре часа ночи, и утром у него голова была ясная, полная достижимых замыслов.

Дипломный проект, который ему прежде казался какой-то турецкой азбукой, вдруг стал сразу простым и понятным. И даже больше: раньше он боялся сделать какое бы то ни было отступление от установленных формул и технических норм — теперь он понял, что не человек служит формулам, а формулы — человеку. Любовь вливала в Андрея новые силы.

Консультантом для студентов-дипломников был приглашен кандидат технических наук инженер Соловьев. Широкоплечий, слегка сутулый, Соловьев вел себя так просто, что в первые дни его пребывания в техникуме эта простота чуть не оттолкнула от него студентов. Студентам до сих пор приходилось встречаться только с инженерами-исполнителями. Инженера-творца студенты видели перед собой впервые, и им казалось, что если уж простые инженеры знают себе цену на заводе, то инженер, кандидат технических наук, человек, наверно, недоступный.

Каково же было разочарование студентов, когда в аудиторию вошел немного разгоряченный человек среднего роста, спросил, точно ли в этой аудитории находятся студенты-дипломники и, положив на стол туго набитый портфель, застегнутый только на один ремешок, подошел к доске, тщательно вытер ее и, обернувшись к студентам, сказал:

— Приступим к занятиям…

Инженер Соловьев уже начал свое вступительное слово, а Андрей и другие студенты все еще смотрели то на его съехавший набок измятый галстук, то на борт пиджака, на котором не хватало пуговицы.

Мысленно Андрей давно уже создал себе образ человека-творца, и этот идеальный образ, созданный в мыслях Андрея, ничего общего и даже приблизительного сходства не имел с человеком, суетившимся у доски. Андрей еле сдержался, чтобы вслух не выразить своего разочарования.