Борис Раевский - У нас на дворе

Старший редактор, Николай Гаврилович, пожилой, хмурый, неразговорчивый, слушал Грачева молча.

— Сам говоришь — обычный романс. Зачем же засорять эфир? — спросил он. — К тому же, рекомендуют давать побольше советской музыки…

Грачев снова с жаром рассказал насчет золотой свадьбы и симпатичных старичков. Говоря, он брал со стола пресс-папье, календарь, стаканчик для карандашей. Вертел, переворачивал, катал. Николай Гаврилович молча, один за другим, отбирал их у него.

— Симпатичных старичков на свете много, — хмуро произнес старший редактор. — И вообще… Что это за мода стала?! Именины, свадьба, встреча, разлука — по любому поводу сыплют заявки. Давай исполняй! Используют нас, как какой-то бесплатный оркестр. Честное слово!

Грачев молчал.

— Мы должны давать в эфир только лучшие произведения, имеющие большую идейно-художественную ценность, интересные для всего народа, — размеренно, четким голосом продолжал Николай Гаврилович. — А твое «Окошко»? Кому, кроме этих «молодоженов», оно нужно?

Грачев молчал. Он знал: когда у старшего редактора появляется вот такой металл в голосе, все, его уже не переспоришь.

— Да и вообще: ты же знаешь, концерты по заявкам у нас обычно идут утром по воскресеньям, а одиннадцатое — это… — старший редактор заглянул в календарь, — это вторник. Что же, специально для твоих симпатичных старичков передвигать концерт?

Грачев сказал:

— Не всегда же по воскресеньям… И почему не порадовать хороших людей?

Старший редактор покачал головой:

— Тебе бы в собесе работать, Грачев. Или в детсаду. Любвеобильное сердце у тебя. Наше дело — нести музыкальную культуру в массы, а не заботиться о разных старичках. Так-то…

Старший редактор встал. Грачев понял: разговор окончен. Он ушел.

Было обидно. Обидно и глупо. Вообще-то пустяк. Ну, передадут «Окошко» или нет — ничего не случится. И все-таки обидно. И за старичков. И за свой труд напрасный.

«Дубина, — подумал он о Николае Гавриловиче. — Каменная дубина».

По редакторской привычке автоматически тут же поправил себя: «дубина» от слова «дуб», «каменная дубина» — нелепо.

«И все-таки именно дубина и именно каменная», — с удовольствием мысленно повторил он.

Рассказал о своем разговоре с начальством Валентине Ивановне. Та только рукой махнула:

— Не связывайся. Его не прошибешь. И не переделаешь.

«Да, не прошибешь», — думал Грачев.

Прошло несколько дней.

Загруженный работой, Грачев старался не вспоминать об «Окошке». И все-таки нет-нет, а этот пустяк снова всплывал в сознании, и сразу же в душе возникала досада.

«Чепуха, мелочь», — отмахивался Грачев, но неприятное ощущение не проходило.

«Пойти к председателю радиокомитета? — Грачев усмехнулся. — Забавно я буду выглядеть. С такой ерундой — к председателю. Да и почему, скажут, надо удовлетворять именно эту заявку? Чем она лучше других? Нет, это глупо, думал Грачев. — С Николаем Гавриловичем я еще схлестнусь. Обязательно. Но надо выбрать настоящий, серьезный повод. Подождем. А пока… Как быть со старичками?»

Пичуги забились в дальние углы клеток и оттуда своими сверкающими бусинками удивленно взирали на людей. Никогда еще не собиралось столько народу в этих двух комнатушках. Мебель была вынесена в коридор и на кухню. Остались только столы и за ними — человек сорок, не меньше.

Уже раскраснелись лица гостей, уже стоял бестолково-веселый гомон, уже перебивали друг друга ораторы, желающие поздравить «жениха и невесту». Старички сидели на самых видных местах, и когда подвыпившие гости кричали «горько», Кондрат Максимович наклонялся к Полинушке, и та, чинно вытерев губы платочком, поворачивалась к мужу.

— А помнишь, Кондрат?! — пронзительно кричал румяный однорукий старичок. — Помнишь, как мы с тобой от Шкуро с моста сигали? В реку, с моста? — Он мелко смеялся, и острый кадык у него дергался. — А помнишь, зато сам Шкуро потом без порток от нас драпал?! — старичок победно размахивал вилкой.

Захмелевший юбиляр улыбался и кивал.

Возле него сидели два сына с невестками и три дочки с зятьями. Все вместе они выглядели очень внушительно.

Радио было выключено. Кондрат Максимович изредка случайно натыкался взглядом на черную тарелку громкоговорителя и, словно обжегшись, сразу отводил глаза. Нет, он не так уж огорчался, что вот сегодня, в такой торжественный для него день, не исполнят по радио его просьбы, но все-таки… все-таки…

Если уж говорить честно, старик отлично понимал: нынче последний раз собралось вокруг него все его обширное семейство. Последний раз. Снова соберутся они, может, через год, а может, через три или пять, но вина и закусок тогда на столе не будет. Нет, он сам тогда будет лежать на этом же столе со скрещенными на груди руками, с закрытыми глазами…