Сулейман Велиев - Букет роз

— Значит, идти?

— Непременно! — решительно подтвердил Мустафа. — Чего тебе бояться? Не съест же он тебя!

Усатый ага долго думал, потом сказал:

— Я не его боюсь, а…

— А кого? — с тревогой спросил Мустафа.

— Его жены боюсь.

Мустафа засмеялся:

— Ну вот еще! Можно ли бояться женщины!

Усатый ага тяжело вздохнул:

— Эх, друг! Ты не знаешь… Эта барыня не дает мне проходу.

Мустафа удивился:

— То есть как?

— А так… Что толку скрывать от тебя? Шапоринский уж стар, она молодая… Однажды я чинил у них печку. Работаю, а она стоит и глаза на меня пялит. Смотрит, как лиса на виноград. То с одного бока зайдет, то с другого и всякие слова мне говорит: «У вас золотые руки. Вы дивный мастер…» А потом вдруг: «Мне нравятся мужчины высокого роста, вот с такими усами, как у вас!»

— Вот тебе на́! — изумился Мустафа. — Какая бессовестная женщина! Вот они, барыни-то!

Будучи уже не в состоянии исполнять шутовскую роль «хана-повелителя», Усатый ага тронул вожжами лошадей, и фаэтон вырвался из толпы. Вслед помчались голоногие ребятишки с криком:

— Хан уезжает!

— Беду с собой увозит!

— Тяжелой поступью уходит!

Праздничное настроение Усатого аги было безнадежно испорчено. Хмуро, нехотя он кричит на примостившихся на запятках фаэтона детишек и погоняет лошадей. Ему захотелось поскорее домой. А впереди поселок еще одного промысла. Там его тоже ждет праздничная толпа. Прямо у дороги — хозяин промысла.

Но веселья не получилось. Остановив лошадей и поздравив собравшихся с праздником, «хан-повелитель», принужденно улыбаясь, «оштрафовал» хозяина промысла на десять рублей и тотчас взмахнул кнутом. Лошади с места рванули вскачь и неслись вихрем до мечети. Тут была такая густая толпа, что поневоле пришлось остановиться. Зурначи грянули плясовую. Усатый ага, наклонившись к Мустафе, шепнул ему что-то на ухо, потом подозвал одного из толпы, видно знакомого, и ему шепнул что-то. Тот наклонился над задним сиденьем фаэтона и из-под ног музыкантов извлек большую корзину. Те сделали вид, что не заметили этого, и продолжали играть с особым усердием. Человек с корзиной исчез. Проследив за ним взглядом, Усатый ага громким голосом обратился к толпе:

— Друзья! Ветер уже подул. Игру свою мы закончили. До свидания!

И спрыгнул с фаэтона. Мустафа — за ним.

Зурначи перестали играть. Один из них подобрал вожжи, и фаэтон укатил куда-то. Остальные вместе с Усатым агой и Мустафой отошли в сторону, будто бы собираясь делить собранные деньги. Постояли с минуту и пошли по дороге, ведущей к замку. Дети, надрываясь, кричали:

— Хан уехал!

— Великий хан уехал!

— Беду с собой увез!

Быглы́-ага, или, как давно уже все его звали, Усатый ага, родился в деревне Кендама́г, Карадагской области Южного Азербайджана. Там прошли его юношеские годы. Бойчее и смелее его в деревне парня не было. По верховой езде и по стрельбе он считался первым.

После смерти родителей Быглы-ага задумал жениться на дочери деревенского пастуха Гызбе́ст. Но исполнить это ему было нелегко. Впервые он узнал, что для бедной девушки быть красавицей — большое несчастье. Сваты не давали покоя пастуху. За черноглазой, шустрой Гызбест охотились самые богатые женихи деревни. А пастух смотрел на дочь как на ценный и выгодный товар, который должен обогатить его. Сватов бедняка Быглы-ага пастух попросту выставил за дверь.

Шли дни. И вот однажды Быглы-ага услышал, что пастух выдает свою дочь за сына лавочника. Такого известия он давно ждал, и все-таки оно потрясло его. Как говорят, от сердца Быглы-аги к сердцу Гызбест лежала прямая дорога. Девушка поклялась выйти замуж только за Быглы-агу, а ее отец и слышать не хотел об этом. Тогда Быглы-ага тайно увел девушку из деревни в Гарада́г, а оттуда они переехали в Баку. След их для пастуха затерялся, и все обошлось благополучно. Быглы-ага стал работать на Раманинском промысле. Жизнь вроде налаживалась. Но среди незнакомых людей он чувствовал себя одиноким и тосковал.

— Почему ты не в духе? — спросил его однажды рабочий Гамид.

— Одинокий я тут… Ни родственников, ни друзей. Чему же радоваться? Только дома и отвожу душу с женой.

Гамид успокаивал его как мог:

— Иметь родных и друзей хорошо, да не всегда. Бывают такие родственники, что лучше бы их и не было. Они — друзья твоего кармана, а в трудное время не только тебе не помогут, а даже обрадуются твоей беде. У меня в городе есть двоюродный брат. Лавочник. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Когда я, изредка, бываю у него дома, то сижу как на иголках. Хвастается, говорит о райском блаженстве, показывает ценные вещи, чванится. В последний раз граммофон показывал, заводил только что купленные пластинки, угощал чаем, но… даже не покормил. Даже не спросил, не голоден ли я. Вот тебе и богатый родственник…