Полли Хо-Йен - Мальчик в башне [litres]

В телевизоре говорили о происходящем и размышляли, нужно ли высылать военных. Проблема в том, что они не знали, с чем сражаются, поэтому военные – это, конечно, замечательно, только непонятно, кто враг.

Участники передачи начинали потеть и краснеть, когда не все соглашались с их словами. Потом они подключили какого-то мужчину по видеосвязи. У него были пухлые красные щеки, которые тряслись, когда он говорил.

– Господин премьер-министр, какие действия принимаются для помощи пострадавшим в Блюхерской катастрофе? – спросили его. – Мы не видим каких-то усилий.

– Нет, вы не правы, – ответил мужчина, а потом он начал говорить очень много слов, которые казались какими-то пустыми. Я не знаю, как это объяснить. Он говорил много, но все это было совершенно бессмысленно.

Я знал немного о премьер-министре, но никак не мог поверить, что за нашу страну отвечает вот этот человек с красными отвислыми щеками и нервными бегающими глазками. Мне все казалось, будто он не знал, что нужно сказать и что нужно сделать, а если даже премьер-министр не знает, что остается нам?

Передачу я скоро переключил. На другом канале говорили о числе погибших и показывали их знакомых, их семьи. Они плакали и рассказывали, как сильно им не хватает ушедших.

После этого я телевизор выключил.

Интересно, что после передачи с премьер-министром называть происходящее Блюхерской катастрофой стали все. Иногда произносили неверно – «блухерская» или «блушерская», но через какое-то время все стали говорить правильно.

Очень быстро люди стали называть этими словами все ужасное. Обвалился дом и под завалами погибла группа подростков? Блюхерская катастрофа. Женщина упала замертво на дороге, возвращаясь из магазина? Блюхерская катастрофа.

Для людей разницы не было. Может, в этом они были правы.

Именно так растения и получили свое имя. Блюхеры. Кто-то по телевизору назвал их так однажды, и имя прижилось.

О блюхерах долгое время никто не знал.

Я слышал множество возможных причин и предположений, почему рушились здания и погибали люди. После тех случаев с рабочими и полицейскими смерти случались каждый день.

Это было бесконечно страшное время.

Иногда из окна я видел неподвижные фигурки людей. Приезжала «скорая», врачи в пестрых куртках окружали тело и уносили его прочь.

После закрытия школы я очень долго не выходил из квартиры. У меня выстроилась своя рутина – еда, телевизор и выглядывание из окна. Первым делом поутру я готовил завтрак для себя и мамы и убирал квартиру. Мамину порцию я относил ей в спальню и оставлял на тумбочке. Мама всегда спала. Потом я смотрел утренние новости.

Я надеялся, что включу новости и нам объявят о новом открытии, благодаря которому на улицах и в домах снова станет безопасно. Когда-нибудь же это случится, правда?

После новостей я садился на подоконник и смотрел в окно. Я видел голые пустыри там, где раньше стояли дома. Будто кто-то пришел и разобрал здания по кирпичику. Я обновлял карту Гайи, отмечая новые обвалы. С каждым днем красных точек становилось все больше.

Потом я готовил обед. Что-нибудь простое: бутерброды с сыром или суп из банки. Потом снова смотрел то в телевизор, то в окно, а затем готовил ужин.

Мне всегда казалось, будто я чего-то жду. Что снова станет безопасно. Или что мама проснется. Иногда я смотрел телевизор и вдруг слышал, как скрипнула дверная ручка в спальне. В такие моменты мне очень хотелось подбежать к маме, спросить о куче разных вещей, обнять ее, но я себя останавливал и молча сидел в гостиной перед телевизором.

Я прибегал так один раз, и маме это не понравилось.

Я вскочил на ноги, как только услышал скрип дверной ручки.

– Мам! – сказал я. – Я теперь все время дома. Школу закрыли, потому что на улицах опасно. Многие уезжают. Может, нам тоже уехать? Только нужно быть осторожнее, потому что можно упасть и умереть…

Я был так рад. Я ни с кем не разговаривал с того дня, как мама Майкла пыталась забрать меня с собой и я сходил в магазин. Тот высокий нервный продавец был последним, с кем я говорил. Это было шесть дней назад.

Мама что-то зашептала, и мой поток слов остановился.

– Стой, стой, стой, – говорила она.

Мама повернулась в сторону ванной и посмотрела на меня, как в тот раз, когда я уговаривал ее сходить со мной в магазин. Ее глаза едва открывались, словно ото сна у нее слиплись веки. Но я понял, что они хотели сказать: «Перестань говорить. Мне плохо».