Гариф Губай - Дочь бакенщика

— Ах, ты тоже разучилась разговаривать? — Офицер приоткрыл дверь.— Эй, кто-нибудь, возьмите девчонку! — крикнул он в темноту.

Ильсеяр, плача, опустилась на пол:

— Не трогайте, не трогайте нас! Оставьте меня с дедушкой здесь. Ведь теперь у меня никого, кроме дедушки, нет. О-ой, не трогайте!..

Офицер со злобой пнул ее ногой.

— Ты еще хныкать?..

Ильсеяр вся скорчилась от боли и, с трудом переведя дух, обратилась с мольбой к другому казаку:

— Дяденька, скажи, чтобы меня не трогали! Ведь болею я…

Вошел пожилой казак с седеющей бородой и вытянулся перед начальником.

— Забирай щенка! — распорядился офицер.

Казак снял с гвоздя бешмет и осторожно поднял Ильсеяр.

— Не противься, девочка, вставай, — сказал он шепотом, — уведут все равно.

Услышав мягкий голос, Ильсеяр удивленно подняла голову.

— На, надень пальтишко. На ноги есть что-нибудь?

Ильсеяр послушно надела лапти.

— Куда нас поведете, дядя?

— В город, видать…

Распухшие от слез глаза Ильсеяр встретились с добрым взглядом старого казака.

— Зачем?

Тот попытался успокоить ее:

— Кто знает… Говорят, что твой отец привел партизан к пароходу, что у вас тут какой-то штаб подпольный. Может, хотят порасспросить вас. Подержат немного и отпустят.

— Эй, долго ты будешь возиться с этим щенком?! — нетерпеливо бросил офицер. — А ты что копаешься? — накинулся он тут же и на казака с приплюснутым носом.

Тот понуро ответил:

— Все обыскали, ваше благородие, ничего не обнаружили…

— Болван! — Офицер резким движением поднял воротник и вышел из будки.

Когда Ильсеяр и бородатый казак вышли из будки, все были уже на конях.

— Веди щенка сюда, — раздался низкий, злой голос. — Слышишь?!

Ильсеяр не стала дожидаться, пока ее отведут, сама пошла на голос. Вдруг навстречу ей бросился Актуш и, будто понимая все, оперся передними лапами ей в грудь и начал лизать ее руки, лицо и жалобно повизгивать.

— Скорее, скорее, — повторил тот же голос, обращаясь к бородатому казаку, и крепко выругался.

Ильсеяр осторожно отстранила от себя Актуша и побрела туда, где между нетерпеливо переступавшими, продрогшими под дождем лошадьми стоял дед Бикмуш. Актуш не отставал от нее, прыгал и ласкался.

— Собака и та жалеет, — промолвил дед Бикмуш.

Офицер повернул коня и крикнул казакам:

— Убрать собаку!

Кто-то схватил Актуша за задние лапы.

— Пш-шла вон!

Актуш зарычал и вмиг вцепился зубами в руку казака. Тот заорал не своим голосом:

— Помогите, чего смотрите!

На Актуша со всех сторон посыпались удары нагаек. Но чем больше получал он ударов, тем яростнее огрызался на казаков, хватал зубами нагайки

— Актуш, уходи! Они убьют тебя, Актуш!

Актуш, словно подчинившись Ильсеяр, отбежал в сторону, но продолжал отчаянно лаять. Кто-то схватил Ильсеяр за плечо и толкнул вперед. Актуш тут же кинулся на него. Казак с приплюснутым носом расстегнул кобуру.

— Позвольте прикончить, ваше благородие?

«Его благородие» не ответил. Вынул неторопливо револьвер, прицелился и выстрелил в собаку. Истошно взвизгнув, Актуш рванулся на офицера, но тут же упал под ноги деда Бикмуша и Ильсеяр. Он тянулся к ним мордой и тонко, жалобно скулил.

Ильсеяр упала на колени прямо в грязь и обхватила руками своего верного друга.

— Ой, Актуш, куда тебя ранило, Актуш, миленький!

Актуш судорожно подтянул простреленную лапу и взглянул на Ильсеяр полными слез глазами, как бы прося прощения за то, что не смог помочь ей.

А «его благородие», между тем, гордо, будто совершил подвиг, вложил наган в кобуру и приказал казакам трогаться.

Кто-то поддел Ильсеяр ногой и заставил ее подняться.

— Шагай!..

Дед Бикмуш взял Ильсеяр за руку и, тяжело переступая ногами, двинулся вперед. За ними, меся копытами липкую глину, зашагали кони.

Собака попыталась привстать, поползти за своей хозяйкой, но не смогла и вытянулась на земле, уткнувшись мордой в след ноги Ильсеяр.

Темно.

Позади глухо шумит лес. Ветер, словно желая показать свою мощь, дует все сильней и порывистей. Волны, как и прежде, ревут, клокочут. Сыплет холодный дождь. На небе то и дело вспыхивают молнии, раздаются зловещие раскаты грома.

Кажется, вот сейчас с кеба рухнет что-то огромное, неотвратимое и раздавит, похоронит под собой горы, камни, лес, реку…

Все еще темно.

Неужели никогда не наступит рассвет и солнце не взойдет никогда? Неужели будет вечно бушевать ветер и шуметь лес? Ведь они идут так долго. И будка, и круча над Белой остались где-то далеко позади. Ильсеяр казалось, что они прошли много десятков, а может, и сотен верст. Ее слабые ноги, хлюпавшие по грязи, ныли от усталости. Не только больная Ильсеяр, но, кажется, и кони выбились из сил. Они то и дело повертывались боком, чтобы дождем и ветром не хлестало им в морды. Казаки сидели, пригнувшись к лукам седел, и ругались на чем свет стоит, поминая и ветер, и дождь, и молнии. А кто-то тянул сквозь зубы бесконечную унылую песню.