Анна Масс - Белое чудо

— Черт! Дура ненормальная! — испуганно вскрикнула Людмила Михайловна. Фары осветили женщину с большим узлом, который она обхватила обеими руками.

Людмила Михайловна опустила боковое стекло:

— Вы что?! А если бы я не успела затормозить?

В наступившей тишине резко заскрипел снег под ногами женщины. Она наклонилась к окну.

— Довезите до города, — попросила она, тяжело дыша. — Срочно нужно...

— Да куда же я вас посажу? — удивилась Людмила Михайловна. — У нас полная машина.

Она торопливыми движениями подняла стекло и тронула с места. Женщина поплыла назад, и фигура ее слилась с темнотой проселка. Но в тот момент, когда она еще не скрылась в темноте, я успела разглядеть, что в руках у нее вовсе не узел, а ребенок, завернутый в ватное одеяло.

— Прямо под колеса лезет! — заново переживая происшествие, сказала Людмила Михайловна. — Ужас, как я испугалась!

— У нее ребенок! — сказала я.

— Разве?.. — не сразу отозвалась Людмила Михайловна. — Ах как неловко... Да теперь уж далеко отъехали.

— Может, вернемся все-таки? — сказал Игорь Алексеевич.

— Смысла нет. В театр опоздаем.

— А вдруг нужно в больницу?

— А вдруг, а вдруг! — резко возразила Людмила Михайловна. — А вдруг этот ребенок заразный? У нас тоже, между прочим, дети. И я отвечаю за Аленку и Юру.

— Все равно, нельзя так, — с осуждением сказал Игорь Алексеевич.

— Ну, не сработало, виновата, — легко согласилась Людмила Михайловна. — Да тут всего-то метров двести до шоссе. И автобусная остановка рядом. Да и подберет их кто-нибудь. У нас же действительно машина полная.

Мы выехали на шоссе и понеслись по расчищенному и уже снова заметенному снегом асфальту. Я никак не могла осознать того, что произошло. Мне казалось, что я просто чего-то не поняла, что такого не может быть. Я молчала и ненавидела себя за это молчание. Я ненавидела себя больше, чем Людмилу Михайловну, оказавшуюся просто уродливой лягушкой, на которую чья-то искусная рука натянула оболочку Василисы Прекрасной. У меня было чувство, как будто я — та женщина. Я стою в темноте, на морозе, снег засыпает моего больного ребенка, а мимо, не останавливаясь, проносятся довольные собой мещане в комфортабельных машинах.

Игорь Алексеевич выключил радио.

— Зачем? — сказала Людмила Михайловна. — Приятная мелодия. Эй, вы там, сзади! Спите, что ли?

— Нет, — ответил Юрка.

— Укачало? Космонавтов из вас явно не получится. Потерпите, скоро приедем.

Мы все молчали, но она словно не замечала этого, продолжала болтать:

— Игорь, я не успела постирать твою белую водолазку, ну ничего, пойдешь в голубой. Только не надевай замшевую куртку. Замша — это для Дома кино, а в театр, да еще академический, лучше надеть строгий костюм.

Машина въехала во двор и остановилась у нашего подъезда. Юрка снял с багажника мои лыжи.

— Чудно провели воскресенье, правда? — обратилась ко мне Людмила Михайловна. — Ты постарайся всегда быть такой же хорошенькой, как сегодня.

Как все-таки трудно сказать в глаза дурному человеку то, что ты о нем думаешь. Особенно если этот человек лично к тебе относится очень хорошо.

— До свидания, — сказала я. — Спасибо.

И бросилась к подъезду.

На следующий день я попросила Эдика Микаэльяна сесть на мое место, а сама пересела на его — рядом с Таней Белоусовой.

— Поссорились? — спросила она меня как ни в чем не бывало.

Отходчивая душа! Другая бы на ее месте еще долго дулась, а она уже забыла обиду.

— Я тебе потом такое скажу! — тут же обратилась она ко мне.

Мое появление на своей парте она приняла как нормальное улучшение бытовых условий: раньше ей приходилось ловить меня в коридоре, чтобы сообщить очередную потрясающую новость, а теперь я постоянно под боком.

Многие в классе обратили внимание на то, что я отсела от Жарковского.

— Вот это да! — сказал Эдик Микаэльян. — Вы же с Жарковским как два попугая-неразлучника, помрете друг без друга!

Девчонки шушукались, поглядывая на меня. А я ждала, как Юрка себя поведет.

Он окликнул меня после уроков:

— Аленка!

— Не называй меня Аленкой! — резко возразила я.

— Ленка! — растерянно поправился он. — Давай поговорим!

— Что же ты вчера-то молчал, в машине?

— А о чем я должен был говорить?

— Как о чем? Человек просил о помощи, а вы все...

— Так ты из-за этого? — даже как будто обрадовался он. — Так это же мать, а не я! Мать никогда никого не подсаживает. Не любит, когда чужие в машине. Это ее раздражает.