Виктор Сидоров - Рука дьявола

— Больницы в каждом селе будут... Не то что сейчас: захворал вдруг кто, и вези его аж в уезд. А привезешь, там тебя так и ждали: или мест нет, или еще что. Хоть караул кричи. Сколь народу зазря померло. А была б больница у нас, в Елунино, может, и моя Аннушка жива осталась... Дочка... А так видал — померла... Никто не помог... Да... Школы понастроим. Высокие такие, светлые, просторные, чтоб вся ребятня весело грамоте училась...

Точно, подумал Ленька, школу бы надо. Прежняя сгорела во время войны, когда шел бой за Елунино. Говорят, в ней тогда много беляков засело и партизанам пришлось выбивать их оттуда бомбами.

Ленька вдруг припомнил разговор Лыкова с дядькой Акимом там, у сельсоветской коновязи, когда Ленька потерял мешочек с солью и плакал. Тогда Лыков тоже говорил о какой-то школе. Ленька спросил дядьку Акима об этом. Тот даже обрадовался:

— Вот-вот! Правильно. Есть думка у нас такая. Хорошая думка: открыть в нашем селе школу. И не простую школу, а особую, трудовую, где бы ребятня, навроде тебя вот, сиротки да бедняки, не только грамоте училась, а и мастерству какому-нибудь. Ну там столярному и плотницкому, или, скажем, сапожному, а то и кузнечному. Мало ли какому нужному делу...

Дядька Аким примолк, задумавшись, а Ленька привстав на локте, глядел в его лицо выжидательно.

— Ну, дядь Аким... Дальше-то что?

— Дальше-то? Вот мы с Лыковым и мозгуем, как за это сподручнее взяться. Ить дело — не тяп-ляп топором. Помещение нужно, учителя, инструмент всякий. А главное, чтобы сельчане поддержали нашу заботу — им ведь школу-то содержать, своими деньгами, хлебом, дровами.

— А вдруг не согласятся?

— Не должно... Мы уже со многими перетолковали. Будто согласны. Да и как тут отмахнешься, ежели в селе нет ни одного стоящего мастера-умельца: ни столяра, ни сапожника, ни скорняка. Один кузнец, да и тот не золотой руки. А для новой жизни нам, Леньша, и новые работники нужны, хорошие и много. Чтоб при каждом деле стоял умелец на пользу и на радость людям.

И снова приумолк дядька Аким. Ленька глянул на него и увидел, как дрогнули его губы под усами и растянулись в широкую улыбку.

— Чего ты, дядь Аким?

— Эх, хорошо!.. Самый высокий и большой дом поставим под школу. Чтоб с любого конца села видна была. Деревья вокруг насадим, цветочков. Дорожки песком усыпем, чтобы, значит, грязи не было... Это я в Екатеринбурге видел... И окна большие, на все стороны. Обязательно. Пусть солнышко с утра до вечера глядится в них...

Ленька слушал, притаив дыхание, и тоже улыбался: красиво! Ну дядька Аким! В самом деле здорово придумал: дорожки песочком! Ишь, загнул куда! Только когда это будет! Не все сельчане одинаковы, не все послушают дядьку Акима и Лыкова. Такие, как Заковряжины, и копейки не дадут, не то что... По ним, хоть все село сгори, лишь бы их двор остался.

Ленька вздохнул и уже вслух произнес:

— Хорошо бы... Я б тоже грамоте научился, читать, а то и писать... И... и плотничать бы... Сам бы дома ставил. И себе бы с девчонками... Только когда это будет!..

Дядька Аким встрепенулся:

— Для тебя — скоро. Может, к осени уже. А вот я всю жизню промечтал и — впустую. Хотел кузнецом стать. Спал и видел себя в кузне, в фартуке, с молотом в руках... Помню, все тятьке надоедал: отдай да отдай учеником к кузнецу. Тот, бывало, погладит меня по голове, скажет: «Отдам, .отдам, Акимушко. Токо подрасти маленько. А то, вишь, руки у тебя что камышинки — тонкие. Да ешь поболе щей и каши». Ел, что было, а после каждый раз себе руки щупал — окрепли или нет... Да... Остальное бы и забыть впору, да никак не забывается. Будто вчера все было... Не повел меня тятька в кузню. Утонул. Угодил в полынью вместе с лошадью — сено по весне перевозил из-за реки. Остались мы с маманей пятеро. Я — самый большенький, двенадцатый годок только-только стукнул. Голодно, холодно. Что делать? Пошел наниматься к кузнецу. Тот поглядел на меня, захохотал, взял за плечи, повернул к двери и вышиб пинком на улицу.

— Гад…

Ленька уже не лежал, а сидел, повернувшись к дядьке Акиму.

— А потом? Потом что?

— А что потом? — вздохнул дядька Аким.— Потом нанялся к одному мужику в работники, к нашему богатею Голядкину, и пробатрачил всю молодость свою. На пашнях да покосах... Не получилась жизнь, нет... А мечтал, все время мечтал о хорошей доле, о своем заветном... Наломаюсь, бывало, на пашне, ногой-рукой не пошевелить, упаду спать, а сам хоть чуток помечтаю, хоть маленько в радости покупаюсь. Будто я уже не какой-то там батрак, а кузнец и обучился ремеслу в кузнецкой школе.