Владислав Крпивин - Дагги-Тиц

Инки по-прежнему не часто виделся с матерью. У нее была работа с вечерними дежурствами по несколько раз в неделю. А если она приходила рано, то все равно спешила куда-нибудь: то в кино, то в гости вдвоем с Егошиным или одна, к друзьям-знакомым. Бурно пообнимает Инки, чмокнет в щеку, спросит на ходу «как дела» — и нет ее.

И все же от того, что мать живет теперь дома, появляется каждый день (или каждую ночь) и не собирается пропадать надолго, Инки ощущал прочность и спокойствие. А на вопросы матери «как дела?» он отвечал мимоходом: «Нормально…»

Мать конечно же имела в виду школу, а там и правда все было нормально. Более или менее. Троечек, разумеется, хватало, но это — как у большинства мальчишек в их четвертом «А». По французскому Инки даже ухитрялся получать иногда четверки — спасибо Полянке. Они часто готовили уроки у нее дома, а когда Полянка была рядом, все получалось замечательно. И, кстати, не только со школьными делами. Со всякими другими — тоже. Инки прекрасно выучил роль котенка Оськи и уже ничуть не стеснялся разыгрывать разные сценки с Полянкой-Беатриской. Он даже петь научился — те песенки, которые полагались ему по спектаклю. Конечно, на представлении будут включать «фанеру», потому что Никиткин голос не в пример звонче и чище, но на репетициях ведь не станешь каждый раз налаживать громоздкую аппаратуру (тем более, она то и дело находилась у Гвидона «в текущем ремонте»).

И Оська уже без смущенья пел слабеньким, но храбрым голоском:

— А у тебя очень даже неплохой слух, — несколько раз говорила Зоя. Инки скромно сопел от похвалы.

Пришел декабрь — с искристым снегом, с морозцами, с хорошими ранними вечерами, когда над Лисьей горой висел тонкий месяц или над заборами Нагорнной улицы набухала круглая зеленоватая луна. Однажды Егошин молча повел Инки в «Спорттовары» и выбрал ему лыжи, ботинки и палки. Инки не спорил, он малость растерялся даже. Подарки ему делали редко. Случалось, что мать покупала новые штаны-рубашки или какие-нибудь пластмассовые конструкторы, но чтобы вот такое … Инки не отказывался, пробормотал спасибо, дождался, когда Егошин наладит снаряжение, и вместе со Славиком, Ромкой и Юрасем отправился на откосы Лисьей горы. Там выяснилось, что лыжник он «никакой».

Ну, несколько дней он покатался, как умел, а потом поостыл к этому делу. Зато Маргарита Леонтьевна деловито выволокла из кладовки деревянные санки.

— Вот, возьми. С салазок падать не так высоко… На них еще Сережка ездил в твои годы…

С санками все получилось гораздо лучше, чем с лыжами. Тем более, что почти такие же были у Полянки. Случалось, что они вдвоем катались со склонов до полной темноты, а потом, покрытые ледяной коркой, шли к Полянке и там ее мама отпаивала «юных полярников» горячим какао. Она, Полянкина мама, неунывающая и вечно занятая домашними делами Галина Викторовна, всегда была дома. В отличие от отца, майора Янкина, который, похоже, нес свою службу днем и ночью. Наверно, в окрестностях бывших Ихтымских складов не были еще обезврежены все до одного разлетевшиеся снаряды и мины…

Егошин не обиделся на то, что Инки быстро забросил лыжи.

— Ничего. Придет время, научишься.

— Но к тому времени ботинки ему станут малы! — нервно вставила мама.

— А может, они тоже подрастут, — невозмутимо отозвался Егошин. Иногда непонятно было, всерьез он говорит или сдержанно зубоскалит. — Вон, как сеньор Альмиранте…

Сеньор Альмиранте подрастал на глазах. Теперь это был уже не котенок-заморыш, а крепкий кошачий подросток, обещавший сделаться вскоре полновесным котом. Взрослые повадки пробивались у него уже и сейчас. Например, он стал удирать из дома в долгие прогулки. Форточка в Инкиной каютке была открыта всегда — он терпеть не мог самой маленькой духоты — и хитроумный Алька научился из форточки перелазить на крепкий кленовый сук, растущий у окна. А оттуда — путь куда угодно, хоть вокруг света. Инки боролся с этими Алькиными повадками как мог, затягивал форточку сеткой, но «паршивый бродяга и оболтус» научился отдирать сетку когтями и снова завоевывал свободу.

— Заблудишься где-нибудь, зараза, — плачущим голосом убеждал его Инки. — Или собаки сожрут!

Альмиранте пренебрежительно дергал большими ушами со следами давних болячек. Мол, не считай других глупее себя.