Валентина Осеева - Динка

Марина, мельком взглянув на младшую дочку, подозвала ее к себе:

— Возьми щетку, почисти вот это платье!

Динка схватила платье — она была рада хоть что-нибудь сделать для Кати.

Платье было серое, шерстяное. Марина готовила его сестре в дорогу, Динка, размахивая щеткой, изо всех сил трясла и чистила это платье, потом, подбежав к матери, обняла ее за шею и взволнованно прошептала:

— Скажи Кате, чтобы она не забыла обнять меня, мама… Я ведь тоже люблю ее…

Марина удивленно вскинула на нее глаза, грустная тень пробежала по ее лицу, и, не найдя других слов, она тихо сказала:

— Катя вспомнит сама…

Но Катя не вспомнила сама. Присев около нее на полу, Марина с горьким упреком зашептала, склонясь над чемоданом:

— Ты забыла Динку… Ты забыла, как она старалась спасти Костю… Катя закрыла лицо руками.

— Динка, Диночка… — позвала она.

Динка оторвалась от перил, бросилась в ее объятия… Они плакали вместе, крепко обнимая друг друга.

— Я буду хорошей девочкой… — захлебываясь от слез, бормотала Димка.

— Прости меня, прости меня, маленькая, родная моя… — шептала Катя.

На вокзал поехали все вместе. Олега не было. Наступало время охоты, и его сиятельство граф потребовал, чтобы умелый стрелок-лесничий неотступно сопровождал его на охоте… О внезапном отъезде младшей сестры Олег не знал…

Сиротливой кучкой стояли около поезда дети… Катя и Марина молча смотрели друг на друга.

— Я никогда не говорила тебе… но я преклоняюсь перед твоим мужеством, Марина… — не отрывая глаз от лица сестры, сказала Катя.

Марина улыбнулась ей, голубые глаза ее, обведенные темными кругами, просияли. И, как всегда в самые трудные минуты жизни, она твердо сказала:

— Я верю, Катя… Верь и ты…

Когда поезд двинулся, дети бросились за ним… Катя замахала платком.

— Пойдемте, — сказала Марина, положив руки на головы младших детей. Пойдем, Алина!

Снова идут дни… Динка уже потеряла им счет на своих пальцах… По-прежнему прибегает она на обрыв, садится на сухую порыжелую траву и, опустив голову в колени, ждет. И кажется ей, что, пока она так сидит на обрыве, время идет да идет, шумит над ее головой осенними ветрами, окрашивает в желтые и красные цвета листья, покрывает рябью темные волны реки… Динка вспоминает густую сочную траву с колокольчиками, с крупными ромашками, вспоминает белые нежные кувшинки на желтом откосе и, протянув руку, ласково дотрагивается до сухих, мертвых цветов. Ей не жаль уходящего лета. Пусть идет время…

«Пусть скорей идет время», — думает она и медленно плетется домой. Ей нельзя надолго отлучаться из дому. Все изменилось там теперь. Нет Кати… нет Лины… Правда, мама уже не ездит на службу, она целый день проводит с детьми. Накинув на голову платочек, она готовит обед. Алина, Мышка и Динка втроем вертятся вокруг нее, стараясь изо всех сил помогать маме.

— Идите, Никич! Нас много, мы сварим! Отдыхайте! — говорит старику Марина.

Никич, качая головой, смотрит, как все четверо толкутся около плиты, как суп с шумом выбрасывается из-под крышки, как бешено бурлит каша…

— Все поставлено, теперь оно само будет вариться! Пойдем почитаем до обеда! — весело говорит Марина.

Она усаживается на гамак вместе с Мышкой, Алина и Динка устраиваются около нее на стульях. Мышка на особом положений.

— Не давайте ей плакать! — говорит мама. — Она очень тоскует по Кате…

По Кате тоскуют все, но Мышка больше всех… Она часто забирается в свою кровать и, спрятав голову под подушку, тихонько плачет. Но Алина и Динка неусыпно следят за сестрой.

— Мама, иди скорей! Мышка плачет! — взволнованно сообщает Алина.

— Мышка, Мышенька! Вот мама! Мама с нами! Она всегда будет с нами! — обнимая сестру, утешает ее Динка.

— Мышенька! — говорит мама, присаживаясь на кровать. — Катя скоро напишет нам письмо, а летом она приедет! Не плачь, моя голубочка! Мама с тобой…

— И мы тут, Мышка… Вот мы с Динкой… — успокаивает ее Алина.

Никто теперь не претендует на самое лучшее место около мамы, там всегда из-под маминой руки торчит острый носик осиротевшей Мышки.

Марина читает веселую книжку, громко смеется… Дети смотрят на мать растерянными глазами и улыбаются… Им почему-то не хочется смеяться, и мамин смех звучит так одиноко, что у Динки щекочет в горле.

«Бедная мама! Она хочет нас развеселить, а самой ей еще хуже, чем нам…»

За обедом Никич сердито выговаривает хозяйкам за пригоревшую кашу и выбежавший суп.