Валентина Осеева - Динка

Взрослые переглянулись.

— Это, очевидно, правда… — неуверенно сказала Марина. Катя чуть приметно улыбнулась:

— Фантазия… Какие-то красные сапожки… Неужели ты веришь?

Динка между тем быстро считала что-то по пальцам.

— Один день уже прошел. Осталось тринадцать, — задумчиво, словно про себя, сказала она.

— Мама, — раздраженно крикнула Алина, — она все врет!

— Нет, — выскальзывая из-под теплой руки Кати, вдруг откликнулась Мышка. Она не врет! Я знаю по ее лицу. Динка не врет!

— Хорошо. Мы поговорим с ней наедине, — глядя на девочку, сказала Марина.

Но Динка была занята своим трудным счетом; капитан сказал: недельку-другую… Другую это не наверное, это только в крайнем случае, если на Волге будет буря или еще что-нибудь. В общем, одна неделька… И уже прошла ночь…

Динка вдруг засмеялась и громко сказала;

— Теперь моих пальцев даже больше, чем нужно. Осталось шесть дней…

— Шесть дней до чего? — быстро спросила Марина.

— До приезда Леньки! — гордо пояснила Динка.

— Значит, все правда, — сказала Марина, бросив взгляд на Катю. — Но какая же досада, что я не поговорила с ним раньше…

— А может быть, это к лучшему. Сейчас столько всяких дел и волнений… поверив наконец, сказала Катя.

А Динка уже забыла о разговоре с матерью и, сбежав в сад, уселась на мокрый гамак.

— Ленька при… Ленька при… приедет! При-едет!.. — раскачиваясь изо всех сил, напевала она, забыв обо всем на свете.

Под вечер дождик утих, но скамейки в саду были мокрые, с веток сыпались дождевые капли.

— Здесь негде сесть, — оглянувшись, сказала Марина.

Динка сбегала за одеялом, постелила его на гамак. Она была счастлива, что мама захотела побыть с ней наедине.

Марина накинула на девочку один конец своего теплого платка и, усевшись вместе с ней на гамак, сказала:

— Я хочу поговорить с тобой о Лёне… И если ты считаешь себя настоящим другом этого мальчика, то будешь говорить мне только правду.

Динка высунула из-под платка лохматую голову, лицо ее посветлело, и синие глаза засияли глубоким, проникновенным чувством:

— Я и так буду говорить правду!.. Я уже давно, очень давно ничего не врала, мама!

Губы Марины дрогнули, на щеке вспрыгнула ямочка.

— Ты как будто жалеешь об этом, Диночка?

— Он, нет, мама, нет! Я никогда не хотела врать тебе, но у меня была такая трудная жизнь… — порывисто прижимаясь к плечу матери, сказала Динка, и вдруг, словно желая оправдаться или покаяться во всех своих грехах, она сбивчиво и лихорадочно стала рассказывать о себе, о Леньке, о злом бородатом хозяине, о заработках, которые так плохо кормили Леньку, о своем хождении по дачам со стариком шарманщиком. — Я знаю, я плохая, — говорила она, заглядывая в лицо матери. — Но я сейчас все расскажу и тогда сразу исправлюсь… — И, стараясь ничего не забыть, Динка вспомнила даже сухие корки, которые не мог разжевать старик шарманщик. — Мама, он не дал мне мои денежки, и я очень плакала, но сейчас, мамочка, он, наверное, голодает, потому что все дачники уехали…

Динка рассказывала, часто перебивая себя… Дойдя до того места, как Ленька познакомился со Степаном, она вдруг припомнила базар:

— Я торговала там рыбой… Я кричала: «Сахарная, сахарная!» — и у меня покупали…

Мать слушала ее затаив дыхание и не прерывая ни единым вопросом, но, по мере того как раскрывалась перед ней глубоко скрытая от взрослых, трудная жизнь ее девочки, глаза ее широко раскрывались и по лицу медленно катились слезы.

— Не плачь, мамочка, не плачь, — припадая к ней, бормотала Динка. — Я исправлюсь, я сейчас исправлюсь…

Она рассказала про утес и про то, как они пили там чай с Ленькой и как Ленька разменял полтинник, чтоб купить бубликов… В эти бублики он прятал запрещенные бумажки, я она, Динка, макала в чай ниточки и перевязывала эти бублики…

Динка близко наклонилась к матери, понижая голос и тревожно оглядываясь… Потом зашептала ей в самое ухо про спрятанный на утесе револьвер и, захлебнувшись от своих беспорядочных, взволнованных слов, вдруг примолкла.

Тогда, вспомнив непонятное замечание девочки, что сыщика, верно, уже «съели раки», Марина тихо спросила:

— А почему ты сказала, что сыщик уже не появится? Разве ты знаешь что-нибудь о нем?

Лицо Динки вдруг потемнело, и сияющее, светлое откровение ее души померкло.

— Нет, мама… я ничего не знаю… Я просто так сболтнула…

Перед ней снова встала тайна… Это была Ленькина страшная, вечная тайна, о которой никому и никогда нельзя сказать… Но мать ни о чем больше не допытывалась. Она крепко прижала к своей груди голову Динки и молча старалась побороть волнение, вызванное рассказом девочки.