Дхан Мукержи - Хари и Кари

— Это Кари! — воскликнул я.

— Тише! — шепнул отец.

Мы вскарабкались на деревья.

Кари быстро отогнал слонов от ловушек. Они поняли, что что-то неладно, и мне показалось, один старый самец не хотел уступить. Он протянул хобот, чтобы сорвать с дерева ветку, и Кари в ту же минуту ударил его. Старый слон попятился с ревом и ногою попал в петлю. Стадо пустилось бежать. На месте остались только столетний слон с огромными бивнями и Кари. Слон рвался, трубил, но я смотрел не на него, а на Кари. Старый мой друг пошел вдоль ремня ловушки и остановился под деревом, на котором мы сидели.

— Кари! — позвал я тихо.

Он повернул ко мне голову, и мне показалось, что он меня узнал. Меня точно подбросила неведомая сила: я спрыгнул с ветки прямо к нему на шею.

— Кари! Брат мой! Кари, я нашел тебя, Кари! — повторял я, сам не свой от счастья. Кари стоял, как вкопанный. Дрожь прошла по его телу, словно судорога свела его члены. Старый слон бился на привязи и трубил.

— Ты узнал меня, Кари! — воскликнул я и услышал голос отца:

— Слезайте с дерева! Мы в безопасности. Надо крепче связать самца: он может порвать ремень.

Охотники с шумом спрыгнули наземь, и Кари их испугался: он метнулся в сторону и камнем понесся по лесу, унося меня на спине. Минута, и мы с ним были одни в глухом лесу.

Три дня мы бродили с ним в джунглях. Да, он узнал меня! Он вспомнил слова приказаний! Я говорил ему: «Мали», — и он шел вперед; я говорил ему. «Дхат», — и он садился. Но я не решался сойти с его шеи; он слишком был дорог мне; я боялся снова потерять его после долгой разлуки.

Я, был уверен, что он тоже рад. Я все время разговаривал с ним, я приручал его снова звуком спокойной речи. О чем не рассказывал я ему в эти счастливые дни! Я вспомнил его детство, наши прогулки с Копи, его проказы. Об одном я не хотел напоминать ему — о работе на лесопилке и жестокости пьяных механиков.

Мы с отцом исходили немало лесных тропинок, но никогда не видел я таких глухих мест, по каким бродили теперь мы с Кари. Я увидел самое сердце джунглей. Деревья росли здесь так густо, что даже днем тут было темно. Воздух был совершенно спокоен: ни движения, ни ветерка. Прямые стволы стояли рядами; они, казалось, заснули тысячу лет назад. Даже река, протекавшая здесь, старалась бежать бесшумно; каждый всплеск отдавался в молчании, эхо вскрикивало, повторяя его на десятки ладов, и каждый отзвук был тихой тенью звука.

Здесь я увидел самое робкое животное в джунглях — Мушик-Наву, мускусного оленя. Он пил, наклонившись к реке, и вдруг нога его скользнула, послышался плеск воды, и тотчас же уши его повернулись в разные стороны. Кари тоже насторожился, и я понял: и слон и олень слушают эхо, замирающее где-то вдали.

Миг, и коричнево-золотое тело, обрызганное росой, исчезло в кустах; олень, который только что пил у меня на глазах, вдруг растаял, как видение, которое является во сне.

Первую ночь я не спал: я сидел у слона на спине, и грыз орехи. На вторую ночь я попробовал направить его к лагерю. Он подошел так близко, что я увидел костер, отца и спящих охотников. Старый, пойманный слон затрубил на привязи. Кари вздрогнул и снова ушел в глубь зарослей. Я дремал у него на спине, и мне было тепло и радостно, как когда-то, когда я засыпал, положив голову на колени матери. Так провели мы с ним и третью ночь. Теперь я верил уже, что он не бросит меня, не уйдет.

День прошел. Вечером хлынул ливень. Когда мы приблизились к лагерю. Кари уже не вздрагивал и не бежал.

— Отец, — сказал я, — вот мы вернулись.

Отец не ответил ни слова: он боялся спугнуть слона. Тихо поднялся он с земли и протянул мне миску, полную риса.

«Ешь, сын мой. Я не думал, что увижу тебя живым», — прочел я в его ласковом взгляде.

Кари поднял хобот и положил его отцу на плечо. Он тоже был рад, что вернулся.