Раиса Григорьева - Крестьянский сын

Вот тогда-то и появился в кожевне Куприянова новый ученик, вернее, мальчик на посылках. Он назвался сиротой, дальним родственником одного из рабочих кожевни, Матвея Банныха.

Прошло несколько дней. Мастеру понадобилось куда-то послать ученика, но того не оказалось под рукой. Стал звать — не дозвался. Кто-то услужливо подсказал, что мальчишку, лентяя и лежебоку, уже несколько раз находили в складском сарае уснувшим на тюках с кожами. Он небось и сейчас там спит.

Со вчерашнего утра сарай запирался на три замка, и ещё при нём находился в качестве сторожа родственник хозяина. Очень ценные шкуры привезли вчера для выделки, целых три подводы. И сгружали их не возле сарая, как обычно, а закатывали телеги внутрь. Вот после этого и стали особенно беречь складское помещение. Запросто забраться туда и уснуть ученик никак не мог. Рассерженный мастер решил, как только мальчишка покажется, отлупить, чтоб помнил, да и выгнать в три шеи. Кусок хлеба в день, за который мальчишку нанимали, не даром даётся… Да и тому Матвею, который за него просил, тоже показать, где раки зимуют.

Однако мастеру не пришлось исполнить свою угрозу. Ещё не стемнело, как кожевню окружила группа вооружённых партизан, только что вернувшаяся в Барсучиху. Напрасно пытался стрелять хозяйский родственник, стерёгший склад. Замки сбили. Из нижних тюков готовых кож и из вороха вчера привезённых «ценных шкур» партизаны, а вместе с ними Матвей Банных стали доставать винтовки, обрезы — целый арсенал. Доставали с такой уверенностью, будто сами лично видели, как закладывалось оружие в эти тюки. Оно так и было. Во всяком случае, уж один-то из них точно видел, самый младший в партизанской группе. Мальчишка, недавно принятый в кожевню, мнимый родственник рабочего Матвея Банных, разведчик Костя Байков.

«Службу» в кожевне Косте тоже следовало бы записать на дарёных часах. «Заодно», как сказал Игнат Васильевич. Но хоть и велики были часы, а всё же не хватало на круглой крышке места, чтоб написать на ней обо всех делах партизанского разведчика лета тысяча девятьсот девятнадцатого года.

Опять пошли о Косте разговоры. Для кулачья по сёлам и карательных начальников имя парнишки Байкова Константина всё чаще становилось рядом с ненавистными для них именами командиров партизанских отрядов, известных большевиков и агитаторов.

Отряд Гомозова двигался почти без передышки, с непрерывными боями. Партизаны выбивали врага из сёл, где колчаковцы ещё чувствовали себя полными хозяевами и не помышляли, что их владычество кончается.

Сейчас гомозовцы последним рывком вошли в село Мочаги. Оказывается, отступающие колчаковские части рано утром прокатились через это село. Как отливная волна утаскивает прочь с берега всякий наносный мусор, так эти части, пройдя через Мочаги, утянули за собой и гарнизон, который там стоял. По-видимому, колчаковский командир стягивал силы, чтобы, перегруппировав их, дать бой на новых рубежах.

Гомозовцы вошли в село так, как возвращаются люди после долгого отсутствия к себе домой. Навстречу им бежали ребятишки, пристраивались с боков колонны запылённых конников, цеплялись за стремена, за сёдла.

Скрипели гостеприимно распахиваемые ворота. Слава богу, свои вернулись…

Игнат Васильевич определился со своим штабом в просторной избе, глядящей на улицу окнами в затейливых резных наличниках. Здесь был довольно широкий двор, во дворе сложена побелённая летняя печка с вмазанной самоварной трубой.

По заведённому раз навсегда порядку Костя сначала расседлал Танцора, обтёр его, подкинул сенца, щедро предоставленного стариком хозяином, и лишь тогда почувствовал себя свободным. Он лёг в тени забора, неподалёку от печки, прямо на тёплую землю, чуть прикрытую кудреватым руном низенькой подсохшей травки, уткнул лицо в согнутый локоть и сразу провалился в зыбкое полузабытьё.

В детстве, играя зимними днями на улице, Костя не раз замечал: если после больших холодов вдруг начинается оттепель, то на стволах сильно промёрзших деревьев выступает иней. Кругом снег подтаивает, воробьи в лужицы носы макают, а стволы деревьев сплошь покрыты седой, даже на вид студёной изморозью. «Кругом-то тепло, а внутри-то ещё мороз. Вот он наружу-то и выходит», — объясняли тогда ребята друг другу. Что-то похожее происходило сейчас с Костей. Он отдыхал в покое, на тёплой земле, вокруг слышались мирные звуки — лошади хрумкали сеном, разговаривали люди, хозяйка суетилась возле печки, а он вздрагивал от шумов, которые ещё держались, жили в глубине его сознания. Чудился ему отрывисто-частый стукот пулемёта, эхом отдавался гулкий накат атаки с потрясающим небо могучим партизанским «ур-ра-а», ружейная стрельба, шум рукопашной. Все эти звуки, как тот мороз изнутри дерева, постепенно выходили, таяли, глохли. Ощущение отдыха и покоя всё больше овладевало им.