Раиса Григорьева - Крестьянский сын

В тот день Игнат Гомозов от имени сельского Совета объявил, что учиться дети теперь будут бесплатно, за школьный дом Балабановым тоже никакой платы больше не будет, так как дом реквизируется и становится собственностью всех сельчан. А жить бывшим хозяевам разрешается там же, где они раньше жили, то есть на первом этаже дома, с тем чтобы они, как и прежде, смотрели за порядком, топили и освещали школу, за что им от Совета будет идти ещё и небольшая оплата. Большинству пореченцев, и взрослым и ребятишкам, такое постановление очень понравилось. Только Балабанов принял его по-другому. В одну ночь вынул все стёкла из окон, снял с дверей крючки и петли, всё, что можно было вывернуть, снять, — снял, даже печи разрушил. И, подложив под изуродованный дом горящей соломы, подался куда-то со своей старухой.

Теперь встреча с ним вызвала у Кости неприятный холодок. Больше ему не захотелось бродить по базару. Он побежал прочь, скрываясь и от могучей тётки, и от её горластых петухов, и от пристально глядящего Балабанова. Да и время уже было возвращаться в дом, где они остановились.

— Люди добрые! Отцы, матери, жёны, сёстры! Слушайте, люди!

На голос Анны Васильевны, громкий, но всё же не способный перекрыть шум базара, обернулись сначала те, что находились поблизости. К ним обращалась женщина, стоящая на высокой бочке, поставленной кверху днищем. Сбившаяся с её головы ярко-жёлтая шаль открывала пышные волосы над выпуклым лбом, обветренное, как у всякой крестьянки, круглое, чуть скуластое лицо. Серые глаза её глядели как бы на всех сразу и каждому отдельно — в глаза.

— Люди добрые! Всё, что вы здесь, на базаре, выручили от торговли, что купили для хозяйства, всё это — не ваше!

— Чего, чего? Как — не наше?

— Чо, паря, она кричит?

— Кто уворовал? У кого?

— Да не напирай, задавишь!

— Не твои, слышь, хомуты, которы продаёшь.

— Ого! Это ещё чьи же? Я счас покажу, чьи хомуты! Ну-ка, пропусти!

Убедившись, что слова её заинтересовали, повернули к ней народ, учительница продолжала громко, на весь базар:

— Всё это — не ваше! Колчаковские власти, милиция да военные могут в любую минуту налететь и забрать всё до крошки, всё до нитки, до щепки, а вам и пикнуть нельзя.

— Вона про што-о! Ишь смелая!..

— У них сила, и власть, и оружие! Они приходят во дворы и дома, грабят открыто, не считаясь с вашими нуждами, не оставляя куска хлеба для детей! Не оставляя ни коня, ни колеса!

— Да уж, эти пришли — так отдай. Спорить не приходится!

— Верно говорит баба!

А «баба» продолжала, волнуясь и торопясь высказать главное, пока есть возможность говорить:

— Нет лютее врага для крестьянина, чем адмирал Колчак и все его прихвостни!

— Верна-а-а!

— Эй, заткни ей ро-от!

— Говори, не бо-ось!

Костя находился рядом с «трибуной» и тревожно посматривал то на ораторшу, то на толпу, то на крепкого коренастого человека, который стоял ближе всех, почти прислонился к бочке и спокойно, с виду даже равнодушно, глядел вокруг. Это был Николай Иванович, один из двух товарищей Анны Васильевны, тоже приезжих, которых никто здесь не знал. Второй стоял сзади бочки-«трибуны» и хорошо видел всех, кто находился за спиной у выступавшей. Костя даже не знал имени второго. Тот был молчалив и за несколько часов знакомства не проронил ни слова. Когда раздался особенно злобный крик, Костя слегка подтолкнул Николая Ивановича — не пора ли? Тот в ответ чуть мотнул головой — не мешай, мол, — и продолжал глядеть вокруг всё так же отчуждённо и равнодушно, но Костя чувствовал — он напряжён и готов к действию.

— Вы отдаёте безропотно самое дорогое — своих сыновей в солдаты Колчаку. Выходит, ваши же сыновья вас же и грабят, стреляют в вас и братьев своих, таких же крестьян.

Тю-у! У самой головы учительницы просвистела и шлёпнулась в снег здоровенная брюква. Анна Васильевна продолжала говорить, не оглянувшись, и людей она словно загипнотизировала своими бесстрашными, поражающими правдой словами. Костя увидел давешнюю тётку в сборчатой шубе. Она держала уже только одного петуха. Но не на весу — напоказ, как прежде, а прижимала к себе кулём, не замечая даже, что её иззелена-чёрный красавец безжизненно свесил отягчённую пышным гребнем голову. Не до того ей было: приоткрыв рот и не сводя глаз с, учительницы, она ловила каждое её слово.

Пронзительно залился свисток. По пустому пространству площади сюда, к толпе, сгрудившейся вокруг бочки-«трибуны», тяжело бежал колчаковский милиционер, и длинная сабля-селёдка била его при каждом шаге по ногам. Косте он виден был сбоку. Видно было, как он смешно вытянулся на бегу: голова, как у гуся, стремилась вперёд на длинной шее, вот-вот клюнет, подалось вперёд и всё туловище, а ноги в коротких, сгармошенных сапогах не поспевали. Полушубок топорщился сзади, как отставленный хвост.