Раиса Григорьева - Крестьянский сын

А темнота вокруг сгущается. Часовой уже смутно виден на крыльце. «Пропасть могут. Пропасть… Не выйти. Солдаты рядом…»

Снова и снова Костя вглядывается в тёмный сборненский дом. Сколько раз бывал здесь, ночевать оставался со Стёпкой.

А то завозятся, бывало, начнут играючи запирать друг друга в холодную… Там когда-то ещё окно было, но его уже давно заложили. Окошко небольшое есть сзади дома, с северной стороны. Если потихоньку это окошко высадить, влезть — так опять в большую половину сборни попадёшь. Из неё надо сначала выйти в сени, через них — в холодную. Так на обеих-то дверях со стороны сеней замки повешены. Опять ничего не выходит.

— Так, так, играй, Ваньша. Ты пошибче, главное. Привыкнешь, тогда сам будешь подбирать, на каких ладах играть весёлую, на каких — печальную. Играй. — Перед глазами у Кости снова знакомая-презнакомая северная стена сборни, с маленьким окошком, пустырь за ней, заросший летом лопухами и осотом. Под стеной — бревно с отопревшей корой, где сидели со Степаном последний раз, перед тем как на Украину ушли.

— Эх, ты!

— Что «эх, ты»?

— Ничего, Ваньша. Нравится мне, как у тебя хорошо выходит. Ну-ка, прижми пальцы ещё сюда и этак потихонечку веди. Вот-вот.

Бревно… В памяти ясно высветилось: когда сиживали на бревне со Стёпкой, спинами прижимались к каменной, всегда немного холодящей стенке фундамента, а затылками — к нижним венцам бревенчатой кладки. Волосы на затылках часто пачкались древесной трухой, она и за шиворот сыпалась. Дом старый, венцы насквозь изъедены червём и сильно подгнили. А за это неспокойное время кто их небось чинил? А что, если… Что, если…

— Я, Ваньша, домой пойду. Мамка велела кое-чего поделать, а я убежал. Ты не бойсь, играй, я те гармошку оставлю.

Костя мчится что есть духу к своему двору.

Нож, ломик короткий — это можно под рубаху спрятать. Топор вот ещё может пригодиться, только топорище большое. Снять с топорища.

— Костя! Ну что за наказанье! То вас никого нет, то не дозовешься. Скотине вода не наношена, мо́чи моей нету! Слышь, Костя, ведь я видела, ты во двор прошёл!

Костя затаился в чулане — мама поищет, поищет да и перестанет.

Вот он и пустырь за сборней, за северной стеной. Часовой — Костя долго приглядывался в темноте — с крыльца сошёл, шагает перед домом, заглянет за торец — и обратно. Сюда дошагать не догадывается.

Но чу! — кто-то, не таясь, с громким хрустом ломает высокие стебли высохшего осота. На мгновение Косте кажется — сердце перестаёт биться. Он приникает к земле. Совсем близко влажное дыхание, собачий запах. Да это Черныш — ничья, всем мальчишкам знакомая собака!

— Черныш, Чернышка! Прочь пошёл! — шипит Костя.

Черныш насторожённо скалится, принюхивается и дружелюбно помахивает хвостом: прочь так прочь. Прошумел сухим бурьяном и гавкнул на кого-то уже с другой стороны дома, может, и на часового…

Громко раздаются жёсткие, несообразные звуки. Это Ваньша мучает безответную Костину гармошку. Играй, Ваньша, играй, миленький, погромче, Косте пора приниматься за дело.

Вот знакомое бревно с отопревшей корой. Над ним, над фундаментом, Костя легко нащупывает рукой три гнилых венца. Труху из них можно выковыривать прямо пальцами. А если подважить, не подадутся ли целиком? Топор в щель, между первым и вторым венцом, под топор — ломик. Э-эх! Вся тяжесть Костиного тела, вся сила его мышц — на конец ломика. Но бревно не поддаётся. Прогнила-то лишь небольшая его часть, дальше — крепко. Что как проковырять не удастся? Косте, по телу которого струйками сбегает пот, становится знобко от этой мысли.

Ножом, потом топором во всю ширину выкрошиваются заметные на ощупь кусочки. И корытце проковырено уже довольно глубокое, а всё мало. Ещё кусочек, ещё, ещё. С размаху, обеими руками, почти забыв об осторожности, ударяет Костя остриём топора в мякоть бревна, и… руки проваливаются в пустоту. Проковырял! Несколько мгновений он сидит и, улыбаясь в темноту, оглаживает руками неровные края дыры, как будто только затем сюда и пришёл, чтоб её проделать. Потом снова продолжает работать.

Когда отверстие делается достаточно широким, Костя засовывает за опояску свои инструменты и в последний раз оглядывается вокруг.

Звезда дрожит на тёмном небе, внизу таинственно и враждебно шелестит сухой бурьян. «Ну!» — командует сам себе Костя и осторожно просовывает в отверстие ноги.

Выпрямиться здесь нельзя, стоять можно только на четвереньках. Пахнет застарелой сыростью и прелью. Тьфу, ладонью попал в какую-то слизь. Темнота обжимает Костю со всех сторон. Кажется, что он не в просторном помещении под полом большого дома, а в узкой трубе: взгляд, как ни поворачивай голову, упирается в полную темноту.