Раиса Григорьева - Крестьянский сын

«Каратели!» — с ужасом понял Костя. Если заметят сейчас — всё! Не бывать ему у Игната Гомозова в отряде, не узнают партизаны, как их ждёт село Поречное…

Отставший торопливо затопал, догоняя остальных. Голоса стали удаляться.

Костя осторожно, крадучись вдоль забора, выбрался к огородам, затем — к речке. Разделся в кустах. Тёмная вода охватила холодом его разгорячённое тело.

Подгребая одной рукой, а в другой высоко поднимая узелок с одеждой, стремительно поплыл к противоположному берегу.

В середине ночи сонное оцепенение стало налипать на веки, повисать на ногах пудовыми гирями. Но наказ отца и собственное тревожное нетерпение подгоняли вперёд, и он шагал, не останавливаясь.

К утру дошёл до опушки бора, о котором говорил отец. Сонная хмарь стала рассеиваться, как тот туман, что поднимался с низинок и клочьями, прядями плыл в воздухе всё выше и выше, пока совсем не растаивал.

Костя с любопытством оглядывался вокруг. Вот так, на восходе солнца, ему редко приходилось бывать в настоящем большом бору. Сосны распластали свои широкие кроны в вышине, а здесь, среди прямых жёлтых стволов, пустовато, просторно. В редком боровом подлеске, в низеньких травянистых кустиках черники, костяники ещё густится сумрак, но сверху сквозь неплотно сомкнувшиеся ветви уже врываются сияющие потоки света. Пробиваясь меж хвойными иглами, они дробятся на стрельчатые лучи и колеблются, как твёрдые, туго натянутые от земли к небу струны. Так сколько хватает взор — всюду эти дрожащие световые столбы вкось между деревьями соединяют небо и землю. Сквозь них проплывают обрывки тумана и тоже начинают мягко сиять, в них запутываются тонкие паутины бабьего лета, вспыхивают резкими бликами.

Лес наполнен уже по-осеннему негромким птичьим пересвистом, шелестом крыльев, цоканьем, стрекотанием и ещё какими-то непонятными звуками. Кажется, это играют те солнечные струны.

Жадно вбирая глазами красоту, которая ему открылась, вдыхая запах хвои и грибов, Костя шёл всё так же ходко, но сам становился спокойнее. Огонь, что жёг ему душу вчера весь день и подгонял ночью, как-то поутих в ясном покое этого осеннего утра.

Чем глубже в лес, тем сырее, чаще стали появляться трепещущие в безветрии осинки, алеющий крупными лаковыми каплями ягод шиповник, пожухлая крушина. В стороне от тропинки Костя увидел куст боярышника. Сглотнул слюну, свернул к боярышнику и… чуть не упал от неожиданности: прямо под ноги ему выскочил длинноухий зайчонок. Костя застыл на месте. Зайчонок тоже не двигался. Только серая шёрстка заметно вздрагивала. Потом он резко отскочил в сторону, но сразу же перекувыркнулся и упал. Опять вскочил, запрыгал, всё время переворачиваясь и жалобно попискивая. Костя бросился, без труда догнал его, подхватил. Дунул на мордочку — зайчонковы глаза превратились в две косо прочёркнутые чёрточки, а уши смешно прижались к голове.

— Эх, да ты, однако, бедолага, — протянул Костя, рассмотрев свою находку: задняя лапка у зверька была прокушена. — Кто тебя, а?

Зайчонок жалобно пищал и толкался в ладонях, пытаясь вырваться. Верхняя раздвоенная губа его вздёргивалась, обнажая два длинных жёлтых зуба, но укусить руку Костя не давал.

— Ну куда ты на трёх-то, враз доедят, глупый, — объяснял Костя, а сам уже расстёгивал ворот рубахи, чтоб посадить зверька за пазуху. — Айда-ка лучше со мной.

Подтянув потуже опояску, чтоб зверёк не выскользнул вниз, Костя зашагал быстро, почти побежал по чуть заметно протоптанной тропинке.

Зайчонок попищал, поцарапал Костю по животу, но потом, видимо, примирился с судьбой, затих.

Костя прошёл совсем ещё немного, как из-за ствола толстой сосны вышел и преградил ему дорогу охотник с двустволкой в руке. Несколько мгновений оба молча смотрели друг на друга. Костя успел рассмотреть по-военному статную фигуру охотника, смоляные усы, завитые на концах колечками.

— Тебя куда несёт? — грубо спросил усатый.

— А тебе чо?

Усатый не спеша поднял ружьё:

— А ну, вертай назад.

— Дак лес-то твой, чо ли?

Охотник молчал.

— Твой, чо ли, лес, спрашиваю?..

Костя злился на неожиданную преграду, но и напролом пойти не мог: охотник ружья не опускал. Вдруг мелькнула догадка, показалось всё просто и понятно.

— Погоди, не пугай, — заговорил теперь Костя уверенно. — Я ведь небось к вам и иду-то.

— К кому это — к нам?

— Не знаешь? Зачем тогда дорогу загораживаешь?

— А ты что за спрос? Не велю — и не пойдёшь. Ходят, дичь пугают. Повертай!