Владислав Крапивин - Гваделорка

Герман Ильич высунул голову из — за косяка.

— Сеньоры, лопать подано. Прошу…

В похожей на крепостной чулан кухоньке (без окон, с яркой лампочкой под потолком) шипела и пузырилась на столике яичница с множеством желтых глазков. Герман Ильич широченным ножом разложил ее по разномастным тарелкам. Этим же ножом стал резать батон.

— Хлеб вчерашний, подсох малость, не взыщите…

— В самый раз, — бесцеремонно отозвался Тростик, вцепился зубами в горбушку и налег на глазунью. — Ух ты, вкусно как…

— Я рад…

С полминуты они жевали молча, потом Герман Ильич вскинул глаза (он теперь казался гораздо моложе, чем в школе, энергичный такой, без своей вечной вельветовой тужурки, в малиновой футболке с черным Дон Кихотом на груди).

— Ну что, Сазонова, преуспели в набросках?

— Думаю, да, — отозвалась она без лишней скромности.

— Покажете?

— М — м… да. Только сначала закончу… Герман Ильич!

— Что? — он даже вздрогнул.

— Ну, пожалуйста! Не говорите мне «вы»! А то… ну, как — то не в своей тарелке…

Герман Ильич почесал висок черенком вилки.

— Да?.. Вообще — то я со всеми так, школьная привычка. Традиция общения между творческими людьми… А впрочем, ладно, как скажете… тьфу! Как скажешь… Сейчас чай налью…

Чай оказался не очень горячий, и Тростик быстро выхлебал его из большой фаянсовой кружки. Раньше всех. И зашевелился:

— А можно мне еще в ту комнату? Посмотреть…

— Сколько угодно. Смотри и даже трогай все, что захочешь.

— Не, я только глазами… — Тростик слез с гнутого жиденького стула (уронив и поставив его). — Большое спасибо за обед… — И скрылся за дверью.

— На здоровье… — задумчиво сказал ему вслед Герман Ильич. И перевел глаза на Лику. — Где ты отыскала это чудо?

Она ответила с пониманием:

— На берегу. Два часа назад. Он чуть не рыдал, что боится прыгнуть в воду, пришлось прыгать вдвоем… Я там едва не померла…

— Ты… не оставляй его…

— Ну… раз уж познакомились, то конечно…

— Похож он… — выдохнул Герман Ильич.

— На кого? — осторожно спросила Лика.

— На моего Витьку…

— А он… где?

— Не поверишь… В Австралии.

«С ума сойти!»

— Почему же не поверю, — сумрачно сказала она. — Очень даже… А вы это всерьез?

— Вполне… Домашняя обстановка, теплая еда размягчают и склоняют к откровенности… Заурядная история. Была жена, рос сынишка. А потом, как у многих: «Мне надоело это богемное существование!» Судьи решили, конечно: сын должен остаться с матерью. Да и сам он… Мама всегда мама… И все бы ничего, но приехал сюда по каким — то делам преуспевающий бизнесмен из — за моря — океана. Ну и вот… Недавно прислали карточку: этакое заграничное дитя в белых бермудах и невероятной панаме… А глаза все те же… Извини…

— Они все будто посходили с ума! — вырвалось у Лики.

— Кто?

— Эти… разведенные супруги… Мой папа́ год назад тоже отбыл на австралийский континент. Искать удач и разнообразия жизни…

— Надо же! Выходит, мы товарищи по несчастью…

— Ага, — сказала Лика опять, как Тростик.

— А папá… он не звал тебя?

— Звал. Я сказала, что терпеть не могу кенгуру. Это надо же — сумка на брюхе! Извращение природы…

Они вдвоем вымыли тарелки и кружки. Потом Герман Ильич прислушался:

— А что делает наш юный друг? Притих…

«Юный друг» делал, что обещал, — смотрел. В комнате было на что посмотреть: маски, этюды с пейзажами и рыцарскими башнями, гипсовый череп великана, коряга с висящими на ней колокольчиками, бутыли с разноцветными жидкостями, старинные подсвечники и всякие другие неожиданные вещи. Например, столетней давности пишущая машинка, а рядом с ней снарядная гильза с торчащими из нее кистями. Но Тростик на все это не глядел. Он не отрывал глаз от корабля на стене. И спросил, не оглянувшись:

— А вот это… эти паруса… вы сами лепили?

— Нет, дорогой. Это мой сосед, Дмитрий Львович. Он вручил мне данное произведение искусства на новоселье… Я бы подарил тебе эту каравеллу, да Дмитрий обидится… И тяжеленная она, гипсовое литье. Но вот что! У меня есть другая картинка. Маленькая, но тоже с корабликом. Хочешь?

Тростик без церемоний сказал «ага» и весь засветился любопытством и ожиданием. Прижал растопыренные пальцы к перемазанным желтком щекам. Герман Ильич с натугой выдвинул ящик письменного стола с львиными головами. Выудил из ящика стеклянный прямоугольник размером в два спичечных коробка. Стекло было в металлической рамке. На нем угадывался рисунок.