Николай Дубов - Мальчик у моря

Бабиченко перестал слоняться по двору, присел на землю возле плетня, где сидел Сорокин, но не слишком близко.

— Закуривайте, — предложил Сорокин.

— Не балуюсь, — ответил Бабиченко и посмотрел туда, откуда должен был появиться Семен с коровами.

— В колхозе работаете? — спросил Сорокин. Ему было неловко сидеть вот так, молча, с человеком, которого он нехотя обидел своим подозрением — может быть, и зря? — заставил стыдиться, и он хотел как-то смягчить и его и то жесткое напряжение, которое застыло на лице Бабиченко, но он не знал, с чего начать, и лучше этого вопроса ничего не мог придумать.

— Нет, — сухо ответил Бабиченко. — На строительстве. Сторожем. Тут дом для турыстов строят… Идет, — дрогнувшим голосом сказал он.

Из лесу лениво выбрели коровы, вслед за ними появился Семен. Дойдя до ближайшего куста, он наклонился, но сейчас же выпрямился и пошел дальше. Бабиченко встал. Сорокин тоже поднялся. Семен подошел совсем близко, скользнул взглядом по Сорокиным и равнодушно отвернулся. Лицо его стало еще более сонным.

— А ну, иди сюда! — сказал Бабиченко. — Ты этих людей знаешь?

— Коло речки бачив.

— Ага, бачив! А сумку ихнюю бачив? Ты украл?

Лицо Семена даже под загаром посерело.

— Не брал я ниякой сумки…

— Ты еще брешешь? Говори, а то сейчас как…

Семен попятился и уперся спиной в плетень.

— Ой нет, пожалуйста, — сказала Сорокина. — Мы же хотим по-хорошему. Пускай отдаст сумку, и всё.

— Чуешь, что люди говорят? Ну!..

— Не брал я, — сказал Семен и отвернулся.

— Слушай, парень. — Тупое упрямство пастуха начало раздражать Сорокина. — Скажи спасибо, что мы сюда пришли и хотим кончить дело по-хорошему. И признавайся, пока не поздно. А нет, я сейчас поеду в областной центр, в угрозыск. Тут всего двадцать четыре километра. И через час приеду с собакой-ищейкой. Тогда уж пеняй на себя, тогда так просто не обойдется. Куда бы ты сумку ни спрятал, ищейка найдет, будь покоен! Тебе что, в тюрьму хочется? А если в это дело вмешается угрозыск…

— Не брал я, — повторил Семен, все так же глядя в сторону.

— Подожди, — сказала Сорокина мужу, — дай я… Послушай, Семен. Ты пойми: мы хотим тебе добра. Мы ведь могли просто сразу поехать в угрозыск и привезти собаку, а она привела бы сюда. От нее ведь не спрячешься! И тогда что же, суд, тюрьма или какая-нибудь там колония? Ты ж там пропадешь!.. Ты ведь еще совсем мальчик, у тебя все еще впереди. А ты хочешь испортить себе всю жизнь? Разве можно начинать жизнь с тюрьмы, всю жизнь носить клеймо вора?.. Ну, ты ошибся, взял чужую вещь. Я понимаю, в этом стыдно, очень стыдно признаться. Но лучше пережить один раз такой стыд, признаться и покончить с этим, чем самому, своими руками загубить свое будущее, свою жизнь. Подумай, Семен! Верни сумку, мы уедем, не станем никуда заявлять, заводить дело, и все забудется, и ты останешься честным, незапачканным человеком…

Семен молчал. Он смотрел в сторону леса. Деревья там расплывались, как тогда, когда он смотрел через те клятые очки, и он не понимал, что расплывается все потому, что смотрит он сквозь слезы, которыми налились глаза. Губы его вздрагивали, будто он неслышно что-то говорил. Он и в самом деле повторял про себя одно и то же: «Пропал! Ох, пропал!..» Спасения не было. Как бы он ни запирался, ему не поверят. И привезут ищейку. И тогда все… Он так отчетливо представил, как ищейка бежит по следу, тащит за собой на поводке милиционера (он видел это в кино), а потом, оскалив клыки, бросается на него… И все это видят. И потом милиционер везет его, арестованного, в город, и там сажают в тюрьму, где сидят одни бандюги вроде Митьки и где Семена затуркают и забьют и он совсем и окончательно пропадет… И не будет уже осенью ни города, ни ремесленного, не будет ничего… И на что ему сдалась эта клятая сумка и то барахло?.. И как бы хорошо, если б он ее не трогал и даже вовсе не видел… Но он увидел и взял, и теперь уже ничего не вернешь и не поправишь. И что же ему теперь делать? Запираться? Не поможет. Признаться? А что тогда сделает с ним батько? Он такой, что… А как он дальше будет тут жить? Ведь все люди узнают, что он украл, и будут считать, что он вор, и думать, что если он украл один раз, то будет красть и потом… И хоть так, хоть иначе, а нет ему никакого спасения, пропал он, и больше ничего…

— Где спрятал? — сквозь зубы спросил отец.

— В лесу. Около речки… — еле слышно ответил Семен и быстро-быстро заморгал, чтобы согнать с глаз слезы.