Герман Матвеев - Новый директор

— Правильно! — подтвердила Фаина. — Бабушка почему-то всегда называет нашу булочную филипповской.

— Вот видите. А сколько времени прошло! Мы и про капитализм-то стали забывать, а Филиппова всё помним. А почему? Да потому, что первосортным товаром торговал! Конечно, дело тут не в самом хозяине, а в мастерах. Мастера ж у купца подобрались один к одному, самородки! Ну и сам он был, конечно, умным, понимал, что в нашем деле самое главное вкус. Деревянную или металлическую вещь можно всегда исправить, а хлеб, если он сырой или кислый, — не исправишь. — Иван Иванович на минуту смолк, доставая из кармана платок. — Говорил я сейчас с вашим директором, — опять начал он, вытершись платком, — и поставил он перед нами громадную задачу. Не буду кривить душой, сначала я усомнился. А потом прикинул, посмотрел… На вас, между прочим, посмотрел и думаю… А в чем дело? Почему не попробовать? А ну-ка, скажите, не рассуждали вы тут, как бы попроще всё обладить? А может, и мамаш на помощь звать решили? Суп, мол, научат варить, котлетки, гуляш, кашу, макароны, ну бутерброды еще… А ну-ка, признавайтесь…

Иван Иванович угадал. Действительно, девочки перед его приходом обсуждали, кого из матерей позвать на помощь, для руководства. Мечты их были очень и очень скромные.

— В общем — да! — подтвердила Клава. — Школьная столовая на полном самообслуживании…

— Ну самообслуживание — это обязательно, но масштабы у вас должны быть чуть побольше. Производство с оборотом примерно на полмиллиона в месяц…

Цифра вызвала такую бурную реакцию, что Иван Иванович растерялся и не сразу понял, почему поднялся шум. Уж не загнул ли он что? Девочки долго не могли успокоиться. Вначале они смеялись, хлопали в ладоши, выкрикивали какие-то слова, смысл которых тонул в общем гаме, и даже свистели. Все говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга. Наконец Иван Иванович начал разбирать отдельные слова, и понял, из-за чего разгорелся спор.

— С ума можно сойти! Полмиллиона!.. Да ты понимаешь, какие это деньги? Пятьсот тысяч рублей!

— Не кричи, Женя. Говори спокойно.

— Не могу я быть спокойной!

— Ты наверно спутала. Он сказал оборот.

— Ну так что?

— А ты считаешь прибыли. Подсчитай, сколько будут стоить продукты…

— Девочки, у нас одних учеников почти тысяча человек!

— Кто же всё это будет делать? Тысяча котлет! Обалдеть можно.

— Ты же не одна будешь работать!

— А сколько? Сколько тут поместится?.. Подсчитай! Толкаться, обжигаться…

Молчала одна Клава Иванова. Поглядывая временами на Ивана Ивановича, она хмурилась и, казалось, о чем-то усиленно думала. Когда шум начал стихать, она подняла руку.

— Тихо! Ну, чего раскудахтались! — сердито прокричала она. — Не дослушали до конца и устроили переполох в курятнике… Извините, Иван Иванович! Они никогда не слышали такой суммы.

— А ты слышала? — раздался голос.

В ответ Клава только пожала плечами.

— Ничего, ничего, — виновато сказал Иван Иванович. — Даже хорошо, что вы так близко к сердцу принимаете.

— Они испугались, что придется делать по тысяче котлет в день.

— А ты не испугалась? — спросил опять тот же голос.

— Девочки, вам не придется вручную делать котлеты! — прижав пухлую руку к груди, заявил торжественно повар. — У нас будет автомат. Небольшая такая машина… Она две тысячи изготовит за час этих котлет!

У стенки ленинградского порта пришвартовалось большое грузовое судно из Западной Германии. До вечера начальство оформляло документы, а матросы были заняты подготовкой судна к разгрузке и погрузке. Вечером желающие получили пропуска и отправились в город.

Моряки не туристы. Скука однообразной и нелегкой работы в рейсе требует разрядки, и они ищут веселого общества, развлечений, острых ощущений… Большинство из них в Ленинграде не первый раз и отлично знает, что здесь особенно не разойдешься. Развлечения скромны: концерт, танцы во Дворце культуры моряков или в интерклубе. Острые ощущения найти трудно, хотя хорошей водки, для любителей выпить, сколько угодно. Были бы деньги.

Дворец культуры моряков окружен небольшим, но приятно разросшимся сквером, с крупными липами, вязами, с высоким густым кустарником и цветочными клумбами. На дорожках — садовые скамейки.

Неподалеку от входа в сквер обычно стоит милиционер. Сейчас это худощавый, с длинным носом и уныло свисающими вниз усиками человек. Он кажется равнодушным, случайно очутившимся на милицейском месте. На чём-то сосредоточившись, постовой, почти не двигаясь и не мигая, смотрит куда-то вдаль, поверх голов пешеходов. Люди, проходя мимо, разговаривают, смеются и не обращают на него никакого внимания. Ему здесь положено стоять, к нему привыкли, как привыкли к скамейкам в саду, к деревьям, к высокой вазе или к колоннам у входа во Дворец культуры.