Юн Эво - Солнце — крутой бог

— Это ты? — наконец спрашивает Клаудия.

— Привет, мой маленький клумпе-думпе, — щебечу я, как щебечут только опытные сердцееды.

— Я думала о том, что ты вчера сказал, — говорит она, и это звучит не обнадеживающе.

— О чем именно? — вскрикиваю я.

— Ты спросил, много ли у нас с тобой общего, — продолжает она, и это звучит так, будто она провалилась в глубокую темную яму.

— Да, но… — мне хочется все объяснить ей, но я не успеваю.

— Ты совершенно прав. Мы не подходим друг другу.

Поэтому я не приду к тебе сегодня. И вообще никогда не приду.

Голос ее срывается, и она кладет трубку. Рот у меня забит словами, но я не в силах произнести ни одного из них.

Я в шоке.

Я певец сладких песенок, упавший в глубокую темную яму.

Яму, которая глубже, темнее и бездоннее той, в которую провалилась Клаудия.

Это зловредная яма.

Меня окружают сотни демонических изображений Каролины, которые показывают мне нос. Думаю, нечто подобное Пер Гюнт пережил в покоях Доврского Деда.

Я здесь один. Ни души, у кого я мог бы спросить совета. Рейдара я и сам не стал бы спрашивать. Франк с Сёс где-то в городе, в неизвестном месте.

Я опять становлюсь крохотным капельным а . И это, Братья & Сестры, не такое уж приятное чувство.

Это бред.

Чистый бред.

Чистейшее а .

Я в бешенстве подхожу к проигрывателю, нажимаю на Eject, беру двумя руками пластинку с медоточивыми песнями и об колено гну ее пополам. Потом выхожу на балкон и бросаю пластинку вниз. Это все равно что стоять на крыше элеватора и швырять оттуда важные части своей жизни. Вот и она исчезла, с горечью думаю я, иду, охваченный все тем же бешенством, к холодильнику и достаю продукты, из которых я собирался готовить праздничное вечернее угощение. Я забираю все на балкон, рву салат на мелкие кусочки, открываю коробку с готовой пастой, цыпленком и всем, что я на-придумывал на своей крыше.

— Солнце — сволочь! — кричу я, не думая о том, как на это отреагируют соседи.

Что бы еще швырнуть вниз? Неожиданно я вспоминаю о фотке для паспорта, которую мне дала Клаудия. Она лежит в бумажнике, в самом уголке.

Я достаю ее.

Разглядываю.

Мне хочется плакать.

Но кончается все тем, что я нахожу сходство между Клаудией и Каролиной.

Я ненавижу Каролину.

И это все облегчает.

Во всяком случае, я испытываю облегчение.

Я беру фотографию Клаудии-Каролины.

Зажимаю ее между большим и указательным пальцем.

И делаю надрыв.

Маленький надрыв делается большим.

На фотографии я отрываю Клаудии-Каролине голову.

Разрыв проходит по шее.

И я ее ненавижу.

Каролину!

Не знаю, что остановило меня. Библейский рассказ или наш балкон, который превратился в купель, залитую льющимся сверху золотым светом. Свет скрыл с головой героя, стоящего в глупом и безупречно чистом пастушьем плаще. В этой библейской истории меня звали Йошуа, Иаков или Иисус и все это воспринималось как знак от Бога. Потому что в моей голове слышится обращенный ко мне голос. (В библейском рассказе это был низкий мужской голос — приятный, но с явными начальственными нотками.) А голос в моей башке, которая находится в этой действительности, а вовсе не в Библии, старый, сухой и немного квакающий:

— Хватит, пора уже остановиться!

И я останавливаюсь.

Вынужден остановиться, когда это приказывает мне начальственный голос.

Я беру фотографию и рассматриваю ее.

Смотрю на Клаудию, которая теперь только Клаудия, и говорю себе, что должен не только остановиться.

Я должен бороться.

Я бросаюсь к телефону. И те из вас, Братья & Сестры, которые думают, что сейчас этот Адам рассвирепеет еще больше, глубоко ошибаются. Я не вырываю телефонный провод из розетки и не швыряю аппарат и шнур в разные стороны. Вместо этого я решительно набираю номер Клаудии. К телефону подходит ее мать. Я прошу разрешения поговорить с ее дочерью, но мать не верит этому. Она не слышит никакого библейского голоса, который просит ее передать трубку дочери. Она только видит, что Клаудия плачет, и теперь мать разговаривает с тем парнем, который заставил ее дочь плакать. Симпатии в ее голосе я не слышу. Но все-таки пробиваюсь сквозь ее неприязнь.

Наконец я слышу настоящую Клаудию, которая хочет узнать, в чем дело. И я рассказываю ей в нескольких фразах то, что хотел. А потом объясняю то, чего не успел сказать. И наконец говорю припасенные в сердце слова. Они появляются точно как поезд, идущий по расписанию, в котором все вагоны строго следуют друг за другом. И я слышу, как Клаудия кивает. Она кивает и говорит, что согласна со мной.