Виктор Кава - Трое и весна

— А Алёнка?

— В парту уткнулась… А какое ей дело?

Отец встал:

— Хм, ты правда ростом обскакал всех своих сверстников. Скоро, глядишь, и меня догонишь. И силой не обижен. И голова на плечах вроде бы есть. Настоящий Батько! Так, может, поговорим на равных?

Удивительно разговор поворачивается. И тревожно. Нужно быстрее кончать его.

— Ты же сам говорил когда-то, — рубанул Юра, — что в армии закон есть: сам погибай, а товарища выручай. Вот я и выручил Максимку.

— Хм, это называется — выручил? — вздохнул отец. — Знаешь, как о такой выручке говорят? Выручил свинье хвост. Мой дед уверял, что эта приговорка из их села пошла. Жил у них один человек, Мехтодием его звали. И вот однажды залез волк к нему в сарай. Свинья стала визжать. А Мехтодий был человек ленивый, неповоротливый. Пока одевался, пока выбрался в сарай, от свиньи только копыта да хвост остались. С тех пор и пошло: «Выручал, как Мехтодий — свиной хвост».

Юра тоже вздохнул, понурился. Если уж отец «нырнул» в своё детство, не скоро вернётся обратно. Глядишь, вспомнит что-нибудь похлеще Мехтодия, с намёком. От одного Мехтодия кончики ушей стали горячими.

Что же делать?

Безнадёжно посмотрел на стены хаты.

И глаза его зацепились за фотокарточку, где отец стоит выпрямившись, глядит испуганно, руку засунул в карман…

Юра даже вздрогнул от неожиданной мысли. Сколько тогда было отцу? Лет, наверное, пятнадцать? Уж не прячет ли он в кармане пачку папирос?

Прищурил глаз, глянул хитро на отца.

— Тату, — спросил Юра смиренно, — а ты на этой фотокарточке прячешь в кармане папиросы, да?

Отец тряхнул головой, будто споткнулся на ровном месте: не сразу понял коварный вопрос Юры. А когда понял, громко засмеялся:

— Ох и выдумщик! Ох и хитрец ты! Нет, это я деньги зажал — мать дала на фотографию и на новые галоши. Стоял, словно палку проглотил, перед фотоаппаратом, а у самого прямо ноги дрожали — скорее рвануть в лавку за галошами…

Думал остановить разговоры, но ещё больше разворошил отцовы воспоминания. Вот уже стул подсовывает — мол, садись, Юра, расскажу тебе историю этих галош. Впрочем, может, с этими галошами он забудет, с чего начался их разговор. Глянул в отцовы глаза. Да, забудет! Глядишь, вспомнит историю похлеще той, что с Мехтодием, сравнит ещё с каким-нибудь растяпой.

Юра, отодвинув стул, сердито спросил у отца:

— Так когда ж ты наконец курить начал? Неужели, как меня, тебя кто-то научил?

Отец почему-то смутился, потом пристально посмотрел на Юру. Заметно было, колебался, сказать ли правду. Юра насупился: что он, маленький?

— А начал я курить без принуждения, — медленно произнёс отец. — Во время войны, когда попали мы в окружение под Киевом. Долго пробивались к линии фронта, откатывающейся на восток. Больше половины своих товарищей тогда потеряли… И вот уже совсем близко бухают орудия. Залегли мы в густой дубраве, пережидаем неимоверно длинный, ослепительно солнечный день. Несколько суток почти ничего не ели. Но особенно мучаются курящие. И тут, откуда ни возьмись, самолёт. Мы прижались к земле. А когда рассмотрели — наш! — вскочили на ноги, замахали ему, забыв об опасности. Лётчик «кукурузника» заметил нас, снизился. Мы показываем ему: сбрось обойм к винтовкам и гранат. А он сбросил… сумку. Мы — бегом к ней. Кусок колбасы, краюха хлеба и пачка махорки. Разделили хлеб и колбасу, стали делить махорку. Я хотел было отойти — зачем она мне, но случайно глянул на пачку. Прилуцкая! И запахло мне нашей рекой Удай, мятой. И как будто хату родную увидел на бугорке возле воды…

Юра не заметил, когда сел на стул.

— Затянулся и я самокруткой. Хотя дым и продрал горло, однако показалось мне, что это мои родные края, моя мать и сестра прислали подарок. Чтоб поддержать меня. И спокойнее стало на душе, и поверил я, что прорвёмся к своим, что я останусь живым в этой страшной войне, вернусь домой… — Отец с грустью посмотрел на сына. — При таких обстоятельствах начал я курить. Втянулся постепенно. Покуришь и, казалось, меньше волнуешься. Нелегко мне было уже в мирное время расстаться с куревом. Вот как все у меня произошло. Видишь, совсем не так, как у тебя…

Отец кашлянул, отвернувшись, стал смотреть в окно. А Юра глядел на отца. Пристально и тревожно. Его щеки, уши начали краснеть. Какой же он глупый! Разве можно сравнить ту фронтовую махорку с трубкой Максима и позорным курением за мастерской? Ну чем не дурак?..

Легонько потянул отца за рукав.

— Тату, ты считаешь, что я мог по-другому поступить, да? — спросил тихо и шмыгнул носом. — А как? Что бы тогда про меня хлопцы сказали? Трусом бы обозвали!