Герман Матвеев - Семнадцатилетние

— Так. А осень?

— А как вы думаете?

— Я думаю, что обратное. Когда за окнами дождь, слякоть, пасмурно, то настроение создается угнетенное, унылое, вялое.

— Совершенно верно. Что же вы хотите?

Класс насторожился, чувствуя, что Клара приготовила какой-то подвох.

— Если вы говорите верно, то я не понимаю, почему же… — сказала девушка с деланным недоумением и подняла учебник. — Вот, пожалуйста, я прочитаю: «Пушкин, как известно, из всех времен года больше всего любил осень, когда у него особенно легко создавалось приподнятое, бодрое настроение, вызывающее прилив творческих сил». Как же так получается?

Густая краска залила лицо учительницы.

— Что получается? — переспросила она.

— Получается нелепость! Противоречие. Я, например, не знаю, как понимать. Вы говорите одно…

— Это не я говорю, а наука.

— Какая же это наука, когда в одной и той же главе говорятся совершенно различные вещи?

— Хорошо, мы поговорим об этом на следующем уроке. Садитесь! — отрывисто сказала Наталья Николаевна.

— Ведь мы же учили к сегодняшнему дню…

— Садитесь! — резко приказала учительница. Клара села, но на смену ей поднялась рука Вали Беловой.

— У вас что? Тоже вопрос?

— Да. Вы говорили, что глубина чувств не связана с бурными переживаниями, ни тем более с бурными проявлениями. Лермонтов пишет: «Полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов». Это верно?

— Ну и что же?

— Я хотела знать, верно это или неверно? — настойчиво спросила Валя.

— А что дальше? — уклонилась от прямого ответа учительница, предвидя опять какую-то каверзу.

— Пока все. Я только хотела знать, верно это или нет.

— Верно.

— А как вы считаете, Кутузов был глубокий человек?

Наталья Николаевна молчала. Она поняла замысел Беловой. В главе «Аффекты» приводился пример из «Войны и мира»: вспышка Кутузова при докладе ему немцем Вольцогеном о ходе Бородинского боя. И это, в какой-то степени, противоречило понятию о глубине чувств. Ничего страшного в этих противоречиях не было, и при других обстоятельствах она смогла бы все это объяснить, но, находясь в состоянии сильнейшего нервного напряжения, она боялась запутаться сейчас в неписанных законах человеческой психологии.

Наталью Николаевну взорвали ехидные улыбочки, появившиеся на лицах учениц.

— Я могу дать вам знания… но голову… головы вы должны иметь свои. Зачем они у вас? Для украшения, что ли…

— Вот тебе и раз! С больной головы да на здоровую, — сказала Валя.

— Что такое?! — сквозь слезы крикнула учительница и, не в силах больше себя сдержать, выбежала из класса.

Это было неожиданно. Конфузливо переглянувшись и пожав плечами, девушки продолжали сидеть на местах. Всех охватила какая-то неловкость, хотя вины за собой никто не чувствовал.

— Вот так номер! — в полной тишине произнесла Женя.

— Будет баня! — вполголоса заметила Катя.

— А за что? Мы же ей задали вопросы по существу! Если учительница не знает, то мы-то тут при чем? — вызывающе сказала Валя, но все поняли, что она сильно струхнула.

— Не надо было говорить насчет больной головы, — упрекнула ее Лида.

— А разве я сказала!

— Нет, это я сказала! — насмешливо отозвалась Светлана.

— Я же поговорку привела в пример.

— Хорошо. Не будем распространяться. Куда она побежала? — спросила Тамара.

— Наверно, к директору, — сказала Лариса. — Жаловаться!

Но Лариса ошиблась. Наталья Николаевна вбежала и учительскую, бросилась на диван и разрыдалась. Она не заметила, что в комнате у окна, закрывшись газетой, сидел Константин Семенович.

— Что случилось, Наталья Николаевна? — спросил он, пересаживаясь к ней.

— Я не могу больше… Они меня изводят! Я не пойду больше к ним! — бормотала она всхлипывая. — Что я им сделала?

— Успокойтесь, Наталья Николаевна…

Он налил стакан воды и протянул его ей. Молодая учительница отстранила руку и, закрыв лицо платком, зарыдала еще сильней.

Константин Семенович поставил стакан, подошел к расписанию и, убедившись, что инцидент произошел в его классе, отправился наверх.

Его появления ждали меньше всего.

— Что у вас произошло? — холодно спросил он, усаживаясь за стол.

Девушки молчали.

— Иванова Екатерина, — вызвал учитель. — Если преподаватель покинул класс, то это, наверно, чем-то вызвано?

— Константин Семенович, мы вам даем честное комсомольское слово, что сидели тихо и ничего такого… Холопова и Белова задавали ей вопросы, а она чего-то взбеленилась…