Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Егошин никогда ничего не обещал зря. И вообще говорил мало. Наверно, его приучила к словесной четкости диспетчерская работа. В ней болтовня опасна. Известно ведь, сколько раз самолеты грохались из-за разгильдяйства наземных служб…

У Инки с Егошиным отношения были… да, пожалуй, не было отношений. Егошин поглядывал спокойно и даже по-приятельски, но ни о чем не спрашивал, дневник посмотреть не просил (этого еще не хватало!), поручений никаких не давал. Его пожилая сестра Маргарита Леонтьевна, которая часто приходила помочь по дому, была решительней. Иногда заявляла: «Сударь, отчего бы вам не оказать услугу престарелой даме и не подмести на кухне?» Бывало, что Инки подметал. Или мыл посуду. Или ходил в овощную лавку за капустой и картошкой. Но случалось, что хмуро отвечал: «Потом. Я уроки учу…»

Он и правда делал теперь иногда домашние задания (не то что в прежней школе). Неловко было перед Полянкой, если мямлишь у доски. Особенно по французскому…

А Егошин лишь один раз обратился к Инки с просьбой:

— Смок, не мог бы ты помочь с дровами? Надо напилить, а у меня спина забарахлила…

Инки сразу сказал, что может. В самом деле, раз у человека спина…

В дровах нуждалась колонка, которая грела воду для ванной и для кухни. Метровые бревна лежали в дровянике, приткнувшемся во дворе у забора. Инки и Егошин уложили сосновый, с золотистыми чешуйками, кругляк на козлы, Егошин при этом морщился.

— Может, потом? — сказал Инки. — Трудно тебе…

— Ничего, я в норме, — отозвался Егошин. И взял двуручную пилу.

Инки раньше видел такую пилу только по телевизору — там намазанный белилами клоун играл на ней смычком воющую мелодию. Инки честно предупредил:

— Я раньше никогда не пилил.

— Освоишь. Чего мудреного…

Оказалось, и правда дело нехитрое. Главное — поймать нужный ритм. Инки поймал: «Дагги-тиц… дагги-тиц…» Нарезали шесть коротких кругляков, Егошин взял топор и поморщился опять.

Инки сказал:

— Дай попробую…

— Попробуй. Осторожно только.

Дрова разве можно рубить осторожно? Сначала Инки чуть не всадил топор в башмак. Но потом дело пошло. Сосновые чурбаки были прямослойные, раскалывались легко. Инки сам отнес в охапках полешки в дровяник.

Там он увидел висевший на стене велосипед. Старый и слегка ржавый. Вернулся и спросил:

— Ве́лик в сарае твой?

— Мой. Давно не пользовался. Надо наладить, да руки не доходят. К весне починю, можешь кататься… Хочешь?

— Не знаю… Я и ездить-то не умею толком.

Егошин сказал опять:

— Освоишь. Чего мудреного…

Но здесь надо уточнить, что речь идет о времени уже более позднем, чем то, когда Полянка рассказала про Мелькера. О начале зимы…

А рассказ Полянки придавил Инки немалой тревогой и печалью. В тот вечер он даже забыл подтянуть гирю ходиков, и утром оказалось, что они стоят. В этом почудилась дурная примета, угроза. Он торопливо поднял на цепочке чугунную шишку, поставил точное время, ходики защелкали, но в их «дагги-тиц» Инки слышал неуверенность и упрек.

Он не стал завтракать (сказал матери и Маргарите Леонтьевне «отвяжитесь вы»), а в школе в ответ на Полянкины «что с тобой?» поведал про часы и про примету. Даже сказал честно:

— Полянка, я чего-то боюсь…

Конечно, она ответила, что бояться ничего не надо (и задела пальцем его висок). И дала большое желтое яблоко — оно слегка утешило Инки.

После школы они вдвоем пошли к Инки домой. Ходики тикали исправно, Алька сидел под ними и задумчиво следил за маятником, качал ушастой головой. Эта мирная картина утешила Инки еще больше, чем яблоко. Тем более что Полянка была рядом. Они поели на кухне вареной картошки с селедкой, дали Альке порцию кошачьей пищи из пакета. И Полянка сказала:

— Давай погуляем. Я тебе покажу улицу, которой ты еще не знаешь. Она такая… в общем, увидишь…

День был холодный, с изморозью и снежком, но ясный. Синий. Полянка повела Инки по Нагорной, потом они свернули налево, миновали большущий торговый центр «Магиструс» («Заведение столичного типа, — хмыкнула Полянка. — Владелец, конечно же, господин Молочный. Я сюда никогда не хожу…»). Потом они попетляли по деревянным переулкам со спусками-подъемами и мостиками, вышли на берег пустоши с замерзшими тростниками. Левее того места, где Инки впервые повстречал «штурманят». Отсюда, рассекая болото прямой чертой, уходила вдаль широкая дамба.

С двух сторон от нее — окнами и крылечками к зарослям, задними стенами к насыпи — тесно стояли домики с высокими трубами и узорчатыми решетками на гребнях крыш. С балкончиками и флюгерами…