Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Инки прошел до середины кленовой аллеи и сел на сырую скамью. Откинулся к спинке. Клены почти облетели, но кисти сухих семян-крылышек висели густо и были похожи на серую листву. Сквозь них Инки видел и дорогу, и кирпичи забора, и сохранившуюся зелень у его нижнего края. Нет, одуванчиков там не было. Но желтела храбрая сурепка и дерзко сиял солнечными цветами куст осота. Цветы его были похожи на одуванчики, только более крупные. Инки тихо порадовался им, однако спешить не стал. Сидел откинувшись.

Он открыл коробок. Белого лоскутка не было, муха сразу — вот она. Видимо, зацепилась мертвыми лапками за ватную подкладку и во время всех перетрясок осталась на месте, посреди коробочки… И была как живая… Инки тронул ее пальцем. Нет, не шевельнулась… Зато в Инки шевельнулась надежда. Слабенькая, почти никакая, но все-таки…

Сперва-то он просто хотел закопать коробок над трубой, чтобы муха не лежала в ледяной закоченелости (как скрюченная от холода стрекоза, которую Инки однажды видел в мерзлой траве). А сейчас подумал: вдруг она в апреле очнется здесь, в тепле, от лучей и запахов свежей зелени? Вспомнил даже, что слышал где-то, будто с насекомыми случается такое…

Инки перешел дорогу, разгреб отсыревшими ботинками увядшую лебеду и лопухи, нашел местечко, где трава зеленела по-летнему (и будет зеленеть даже под снегом). Закрывать коробок полностью Инки не стал, сохранил щелку, чтобы Дагги-Тиц могла выбраться, если проснется. Положил коробок среди травинок, укрыл мягким, как тряпица, лопухом. Сверху набросал сухих стеблей, но не густо, слегка…

Вот и все. Он погладил сосудик у глаза и вернулся на скамейку. Уходить отсюда не хотелось. Лучше, чем в этом месте, ему сейчас все равно не будет нигде. Здесь… ну, хотя бы спокойно. И внутри словно дрожит капелька тепла…

Это место Инки открыл для себя в апреле, где-то через неделю после того, как повесил у себя ходики. Он бродяжничал по окрестностям в поисках Строительного Вала и оказался у кирпичного забора, где желтела россыпь одуванчиков. Было пасмурно, а они светились неожиданно и празднично.

Назавтра Инки пришел сюда опять. Сначала стоял у забора и смотрел, просто так, потом пересек дорогу и сел на скамью среди кленов. Чтобы передохнуть и вернуться к маленькому, пробившемуся на свет лету…

И здесь он познакомился с Борисом.

Случилось это неожиданно и просто. Прохожих не было, лишь один мужчина прошагал мимо скамьи, где сидел Инки. В рыжей мешковатой куртке и вязаной шапочке, молодой (про такого можно сказать не «мужчина», а «парень»). Длинный, нескладный, с болтающимися руками. Он шагал широко, сутулился, кисти рук мотались почти у колен. (Впрочем, в левой руке он тащил тяжелую сумку.) И казалось, что весь он в своих заботах, всё, что вокруг, ему до лампочки. Но он прошел шагов десять и остановился, будто стукнулся лбом о стекло. Развернулся, старательно переступая высокими шнурованными ботинками. Двинулся обратно. Сел на край Инкиной скамьи. Глянул искоса. И вдруг спросил хрипловато:

— Неприятности?

Конечно, первый ответ, прыгнувший в мозгах у Инки, был «тебе-то что». Второй — более четкий: «Иди ты…» Но прежде, чем послать непрошеного собеседника, Инки глянул ему в лицо.

Лицо было удивительно некрасивое. С рыжеватыми щетинистыми усиками, с такими же торчащими бровями, с голубыми глазками — они сидели близко от мясистой, будто распухшей, переносицы. Сидели, смотрели на Инки, и… не было в них ничего, что Инки терпеть не мог у взрослых. Ни подозрительности (чего, мол, тут расселся, небось гадости на уме), ни притворной заботливости. Только простое, совсем не назойливое сочувствие. И некрасивость незнакомца вовсе не отталкивала. Скорее… наоборот.

Однако эта «некрасивая симпатичность» не подкупила Инки. Он отметил ее лишь мельком и остался в холодной ощетиненности. Он был не лопух и знал, что есть среди взрослых всякие подонки: примажутся к пацану, уведут куда-нибудь и делают с ним разные гадости. А то и совсем — поминай как звали…

Но все же Инки не сказал «иди ты». Потому что незнакомец смотрел… ну, так, будто он знал , что пацана зовут Инки . И тот смешался на миг. И вдруг решил ответить правдой. Иногда правда крепче отшибает любопытных собеседников, чем всякие «не твое дело».

Инки, глядя прямо, сказал:

— Да. (В том смысле, что да, неприятности.)

Рыжеусый не удивился. Смотрел по-прежнему.

— А что случилось? — Это он без лишнего любопытства. Сочувствую, мол, но не настаиваю на ответе.