Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

И чтобы не стало этой неуверенной М, путь был один — короткий и щемяще-тревожный…

Преодолевая путы невесомости, Лодька развернул себя в пространстве и рванулся вдоль улицы…

Со стороны это выглядело проще: мальчишка будто замер на полсекунды в прыжке, извернулся прямо в воздухе и скачками понесся неизвестно куда.

— Сумасшедший, — сказала вслед рыже-кудрявая девочка Рита. (Потом она говорила так ему не раз, но это уже в другой, ненаписанной книге).

А Лодька мчался назад, к улице Казанской, и тоскливо понимал, что до разгадки — издевательски бесконечное время. Не меньше десяти минут. И еще — какой мучительной будет последняя минута, после заданного вопроса…

И ведь, к тому же, надо было на бегу приготовить этот вопрос…

Ни в коем случае нельзя дразнить судьбу. Спросить напрямую — как его зовут — это нарушить все приметы. Все равно, что вломиться плоскогубцами в ювелирную тонкость хитроумного механизма.

Может так: «А на какой улице он жил в последние дни перед отъездом?» Нет, все равно — плоскогубцы.

Или вот: «А он не говорил, не было ли у него здесь раньше друзей?» Еще хуже. Все равно, что изо всех сил дернуть судьбу за хвост… К тому же, он мог и не говорить. Чтобы тоже не дразнить судьбу…

Лодька так и не придумал вопроса. Влетел к Льву Семеновичу, уповая, что нужная мысль явится в последний миг.

Тот перекладывал на столе папки с фотографиями. Кажется, не удивился. Глянул, не разгибаясь.

— «Гарун бежал быстрее лани…» Правда, спасался от кого-то?

— Не…

— Однако я догадываюсь, что дома ты еще не был…

— Не был… Да вы не бойтесь, она разрешит… Я только хочу спросить…

— Подожди! — Лев Семенович выпрямился и с профессорским видом поднял палец. — Я сейчас сам угадаю твой вопрос. Психологический эксперимент…

Лодька досадливо дышал…

— Итак… Ты шагал домой, и вдруг твою жаждущую полного очищения душу обожгло: «А я ведь так и не услышал: считается ли, что порох он мне подарил? Если так, то можешь быть уверен: да, подарил. И еще подарю, если надо. Только самую малость и не для пальбы по своим ближним…

Лодька выговорил почти со стоном:

— Лев Семенович, спасибо. Только я не про то…

— А про что же? — кажется, ошибка слегка озадачила «психолога».

— Я… у вас есть снимки вашего сына?

— М-м… нет…

— Ни одного?!

— Видишь ли, насколько я знаю, он никогда не увлекался фотографией. Не в папу…

— Господи, да я не о том! Есть ли карточки, на которых он сам?

Лев Семенович хлопнул себя по лбу.

— Извини! Я вечно путаю смысл вопросов… Конечно, есть… Разных лет…

Он не спросил, зачем. Догадался о чем-то? Суетливо зашарил под папками на столе.

— Сейчас… Они в ящике, а ключи были где-то здесь… Ч-черт… Куда они подевались? Наверняка, опять побывала Эмилия, устраивала ревизию. Надо менять замки…

В эти секунды Лодька почти ненавидел его — за выматывающую душу растяжку времени. За то, что надежда утекает, как вода из продырявленной грелки. За это вот крепнущее ясное понимание, что все равно на снимках окажется другой мальчик. Пускай даже в похожей матроске…

— Не могу понять, где они! — Лев Семенович ладонью ударил о стол. — З-зараза… Ничего, я сейчас взломаю ящик…

У Лодьки не было сил сказать: «Не надо…» Хотя понятно уже, что и правда не надо…

Лев Семенович вдруг снова огрел себя по лбу.

— Склеротик! Есть же его последнее письмо. С фотографией! Снимался в июне… Вот… — Он шагнул к подоконнику, ухватил с него конверт. Выдернул снимок размером с открытку. Протянул через стол.

Лодька потянулся навстречу. Весь.

Снимок неловко выскользнул из пальцев Льва Семеновича. Упал кверху оборотной стороной. Теперь оставалось взять и перевернуть.

«А если я не узнаю?»

«Если он — узнаешь…»

Карточка лежала посреди стола. Резко белая. Лодька протянул руку. Остановил. Можно было и не спешить…

На обороте фотобумаги темнела чернильная косая надпись:

Папе от Юры

Такую букву Ю — с вертикальной палочкой, кольцом-колесиком и твердо пересекающей их перекладинкой писал лишь один человек на свете…

— Лодик, ты… чего? — боязливо спросил Лев Семенович, потому что Лодька стоял, крепко зажмурившись.

А он… ничего. Он расклеил ресницы. Но увидел сквозь них не Льва Семеновича Гольденштерна, не комнату, не вечернее окно, а улицу с длинным приземистым домом.

По дороге шел серебристый конь. На седле прыгала через белый шнур девочка — то ли та маленькая артистка из цирка, то ли Стася, то ли нынешняя рыжая девчонка, не разберешь. Вся в горизонтальных лучах закатного солнца. Но зато хорошо было видно, кто ведет коня под уздцы. Мальчик в ярко-вишневой матроске, с растрепанной налетевшим ветром светлой челкой и очень синими глазами.