Лия Ковалева - Сын идет на медаль

…Оказалось, что Пётр Сергеевич был писателем. И Маша, кажется, даже читала его рассказы. Но не это было существенно. Существенно было то, что Маша впервые в жизни видела так близко настоящего, живого писателя! Как она могла подумать, что он инженер? Он похож именно на писателя, — теперь Маша видела это ясно!

В общем, на этот раз ей необыкновенно повезло.

— Я в последние дни всё думаю о том, что дальше будет, — сказала Маша, забыв, что решила только слушать. — Пётр Сергеевич, ведь я до сих пор не знаю, кем я буду. Вот уже школу кончила — и не знаю. Глупо, правда? Может быть, надо уехать куда-нибудь далеко-далеко, и лишь там начнётся настоящее? Здесь я всё равно не смогу быть самостоятельной: мама, папа, брат… Мне хочется быть по-настоящему самостоятельной — самой работать, жить — ну, хотя бы в общежитии! В общем, надо сейчас заново жизнь начинать, по-моему. А как её начинать? Разумеется, сразу трудно решить. И ещё — хочется быть счастливой. Но что такое счастье? У нас в школе был диспут. Так ничего и не выяснили.

— А разве вы не счастливы?

— Нет, — сказала Маша и вздохнула. — Вот уж ни капельки!

— Вы любите запах моря?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Смотреть люблю.

— Ну, а запах сосны?

— Не знаю.

Пётр Сергеевич удивлённо посмотрел на неё.

— Не может быть. А вы вдохните поглубже воздух в себя. Вот так!

Она сделала глубокий вдох — и пожала плечами.

— Обыкновенный чистый воздух!

— А какой же запах вы любите?

Она задумалась на минутку.

— «Красную Москву».

Писатель улыбнулся.

— Что, это плохо — любить духи? — встревоженно спросила Маша.

— Нет, почему же. Дело вкуса. И возраста. Ну, а если бы вам пришлось всю жизнь дышать только запахом «Красной Москвы», он бы вам нравился?

— Конечно!

— Нет, Машенька. Вы перестали бы замечать его. Вот как сейчас не замечаете соснового запаха, потому что дышите им уже давно.

— Так что же?

— Вот так же и счастье. Когда оно длинное, когда оно одно и то же, перестаёшь его ощущать. Но оно всё равно тут. Нужно только поискать. Так бывает, когда сидишь у приёмника и слушаешь — вдруг волна пропадёт. Отправляешься на поиски — и непременно найдёшь, надо только поискать! И уезжать для этого, право же, не обязательно. Не в этом дело!

— Но вы ведь путешествовали, наверно, и столько всего видели!.. — запальчиво возразила Маша. — Ну да, я понимаю, вы — писатель… Вам надо много ездить, много знать, у вас жизнь особенная. Вам повезло! Но я тоже хотела бы чего-нибудь необычного. А то жизнь идёт, и всё такое обыкновенное вокруг!

Пётр Сергеевич закурил и вдруг сказал:

— Рассказать вам, как я стал писателем?

— Ой, конечно! Пожалуйста!

Маша чуть-чуть придвинулась и устремила на Петра Сергеевича блестящие глаза.

— В детстве я больше всех лакомств любил халву, — начал он. — А покупали мне её редко — только по праздникам или в награду за хорошее поведение. А вы знаете, как это трудно — хорошо вести себя — настолько хорошо, чтобы взрослые это признали! И вот запах халвы был для меня самым праздничным запахом.

Потом, когда я подрос, я уже не так любил халву, но зато полюбил море. Мечтал о кораблях, плаваниях и приключениях, хотел быть только моряком. А во флот меня не взяли — по состоянию здоровья. И работать пришлось мне в большом пыльном городе, где не было ни моря, ни моряков. У моря я бывал раз в год — и запах моря стал для меня запахом счастья. Я даже во сне его слышал! И готовился стать океанографом — исследователем моря…

А потом — война. На фронте я понял, что мужество не обязательно связано с бескозыркой, а опасности — с морем. И запахом счастья для меня надолго стал запах костра: костёр — это тепло, дружеские лица, горячая еда и чай, пахнущий дымком. Удивительно вкусный чай! Вы такого и не пробовали.

Раза три я ездил в отпуск в Москву. Это тоже были награды — за… разные вещи… И там полюбил запах метро: в метро есть свой особенный запах. Подолгу не выходил наверх, стоял, наблюдал: суетливый народ москвичи — вечно спешат, бегут… И так хорошо было видеть, что жизнь Москвы невозможно нарушить, что здесь всё идёт своим чередом! Когда я возвращался, друзья жадно спрашивали: «Ну, как там Москва?» И я рассказывал им, как живёт метро: всё рассказывал, что видел, и ещё многое добавлял от себя — им это нравилось. Мне тоже. Вот тогда-то я и начал писать.

А потом война кончилась, и я вернулся. Вот, собственно, и всё…

— Почему же, — тихо спросила Маша, — почему же всё? Тут только и началось настоящее. Разве нет?