Евгений Рысс - Приключения во дворе

— Не бойся, Миша, — сказала Катя Кукушкина. — Это замечательный хирург.

В больнице был неприёмный день. Поэтому мало было народа на лестничной площадке. Только две медицинские сестры, закончив смену, весело переговариваясь, спустились по лестнице. Потом опять было тихо. Потом Павел Алексеевич, округлив глаза, вдруг сказал:

— Нашли Петра Васильевича. Сидит на аэродроме. Хабаровск не принимает самолёты.

Ни Анюта, ни Миша даже не поняли, о чём речь. Они думали о матери, лежащей на операционном столе, они думали о том, что вдруг по лестнице, шагая через две-три ступеньки, пробежит папа, и тогда, конечно, всё станет хорошо, потому что папа обязательно что-нибудь да придумает и обязательно спасёт маму. Они-то своего отца знали. Они знали: за ним как за каменной стеной.

Миша потом вспомнил и не мог понять, было это на самом деле или ему показалось. Как будто бы на площадке, которая была на один марш ниже, появился Валя. Как будто бы у него было взволнованное, испуганное лицо. Но может быть, это просто показалось Мише. Может быть, и не было Вали, да и неважно — был он или не был. Важно было то, что время течёт необыкновенно медленно, что, может быть, что-то случилось ужасное и нельзя пойти разузнать, спросить.

— Анюта, — шепнул Миша Анюте на ухо. — Ты не говори маме. И папе не говори, хорошо?

— Хорошо, — сказала Анюта. — Ты, Миша, не бойся. Я даже рада, что всё это так случилось. Теперь тебе навсегда наука.

Миша молча кивнул головой.

Вообще на лестничной площадке почему-то говорили шёпотом. Может быть, потому, что громко говорить не позволяло уважение к великому труду хирурга, который должен был, обязан был быть спокойным, которому ничто не должно было мешать.

— Я узнавала, — шепнула Катя Кукушкина, — это, говорят, очень хороший хирург. Твоей маме, Мишка, просто повезло, что он её оперирует.

Снова была на лестничной площадке тишина. Тихо было и в операционной. Хирург работал. Студенты, сидевшие на деревянных креслах, думали, что огромное счастье им привалило. Им тоже придётся когда-то решать судьбу человека, лежащего на операционном столе. И как хорошо, что они увидели это спокойное напряжение, эти точные, отработанные жесты мастера, спасающего человеку жизнь. Молчали сёстры, угадывая, что нужно сейчас великому мастеру. Он только поднимал руку, и сёстры уже знали, что ему нужно. А Клавдия Алексеевна ничего этого не знала и не видела. В её одурманенном сознании мелькали видения, ничем не похожие на то, что реально с ней было. Она видела мужа в далёких чукотских пустынях, видела Анюту и Мишу… А впрочем, может быть, она ничего не видела. Очень глубокий сон был дан ей анестезиологом.

Сидели Анюта и Миша, и Павел Алексеевич, и Мария Ивановна, Мария Семёновна и Мария Степановна, и Катя Кукушкина, сидели и ждали, когда на площадку лестницы вышел профессор Сердиченко. Он вышел на площадку и остановился, снял очки и протёр их безукоризненно чистым носовым платком.

— Вы родственники больной Лотышевой? — спросил он.

— Да, — сказал Павел Алексеевич, никогда в жизни не принадлежавший к лотышевской семье.

Он сказал это и встал, и все тоже встали и стояли, как школьники перед властным руководителем.

— Операция прошла хорошо, — сказал Сердиченко, пряча в карман дочиста вытертые очки. — Опасности, по-видимому, нет.

Он посмотрел на всех строгими старческими глазами и вдруг добавил совсем другим, интимным, дружеским тоном:

— Ах, как работал хирург! Вы не медики, вам это не понять, а я вам скажу: замечательно работал!

Он повернулся и стал не торопясь спускаться по лестнице вниз. И в это время внизу хлопнула дверь. Кто-то стремительно мчался, перескакивая через три и четыре ступеньки, наверх, навстречу профессору. Он так быстро бежал, что натолкнулся на Сердиченко и даже толкнул его, но, когда сказал «извините», был уже на целый лестничный марш выше профессора.

Он был бледен, у него были сжаты зубы, и мелкие капли пота выступили у него на висках.

— Ну? — спросил он.

И только тогда Анюта поняла, что это отец, что он теперь здесь, с ними.

— Не волнуйся, Петя, — сказал Павел Алексеевич, — всё хорошо, операция прошла благополучно.

— Папа! — заорал Миша. Он наконец сдал. Он не выдержал. — Папа! — заорал Миша и кинулся на грудь к отцу.

— Ну, ничего, ничего, мальчик, — сказал отец, гладя его по голове. — Ты же видишь, всё обошлось. Всё будет хорошо, мальчик. Здравствуй, глазки!

Отец называл когда-то Анюту «Анютины глазки», а потом для скорости стал говорить просто «глазки». И от этого так хорошо ей знакомого слова Анюте стало легко на душе.