Евгений Рысс - Приключения во дворе

— Извини, Тамара, у нас тут деловой разговор, — сказал Сковородников.

И жена на цыпочках прошла в другую комнату.

Долго молчал Сковородников, и постепенно Катя успокоилась. Ну, что же, в педагоги она не годится. Пойдёт на завод обратно. Не всем же быть педагогами.

А Сковородников ходил и ходил по комнате, как будто забыл про Катю. И когда он заговорил, то казалось, что не к Кате он обращается, а просто разговаривает сам с собой.

— Понимаешь, Кукушкина, — сказал он, — конечно, повесить тебя мало за эту историю! Дело не в удивительном случае, мало ли что случается. Дело в том, что не о детях ты думала. — Он помолчал. — Я тоже хорош! Речь произнёс! Ну речь-то ладно, речь надо было сказать, а то ребята бы огорчились. Да только мне бы задуматься, съездить раз-другой, присмотреться. Подумать бы, что работник ты молодой, опыта у тебя никакого… да что говорить. Задним умом мы все крепки.

— Я хотела, как детям лучше, — сказала Катя. — И радио вот придумала. — У неё опять стояли слёзы в глазах.

— Верно, — сказал Сковородников, — радио ты хорошо придумала. Тебе ведь что было важно? Проверить себя — годишься ли ты в педагоги. Придумала радио — значит, гожусь. В городе говорят про лагерь, гости ездят смотреть — значит, гожусь. Происшествий нет, дети весёлые, в игры играют, а всё это я, педагог, сделала. А на самом деле ничего ты не сделала. Вырастили и воспитали детей родители, вот дети и здоровые и весёлые. Радио ты хорошо придумала, ну, а не было б радио, ребята другим бы чем-нибудь увлекались. Возраст такой. Сад, игры, товарищи, вот и весело, а получается, что Катя Кукушкина — замечательный педагог.

— А что же делать? — спросила Катя.

— О детях думать, — резко сказал Сковородников. — Не о детях вообще, а о каждом ребёнке. Как у него судьба складывается, как он дома живёт, что он переживает. О каждом ребёнке. Потому что совершенно необходимо, чтобы каждый, понимаешь, каждый ребёнок был счастлив. Я если ты хоть один раз забыла об этом, никакой ты не педагог, хотя бы у тебя в лагере райские птицы пели. Если мимо несчастного ребёнка прошла хоть и не из своего, хоть из чужого лагеря, хоть с задворок, — уходи подальше от педагогики, не твоё это дело. А если ночь не спала, думала, как ребёнка счастливей сделать, как ему помочь, как его выручить, — и не сомневайся, обязательно тебе педагогом быть. И чёрт с ними, с гостями! — громко выкрикнул Сковородников. — Дети бы росли хорошо.

В дверях показалась жена Сковородникова.

— Ваня, — сказала она, — кричи, пожалуйста, тише. Сам говоришь, надо, чтобы дети росли хорошо.

— Хорошо, — сказал шёпотом Сковородников. И вдруг громко выкрикнул: — А об этом Быкове ты подумала?

Из соседней комнаты раздался крик разбуженного ребёнка, и жена торопливо побежала к нему.

— Я когда-то с ним говорила, — сказала Кукушкина. — Он обещал обязательно в лагерь прийти. Я даже боялась, что он придёт.

— Конечно, боялась! — зло сказал Сковородников. Гадкий утёнок ворвётся в лагерь! А почему он гадкий утёнок, знаешь?

— Не знаю, — сказала Кукушкина.

— Родители воспитывают детей, а ты за их счёт себе пятёрки ставишь. Вот ты говоришь, за сараями страшное место. Привыкла по асфальтированным проспектам ходить! Ах, извините, к закоулкам мы непривычны.

Ребёнок за дверью просто надрывался от крика. Слышно было, как Тамара его успокаивает, но где ж тут успокоить, когда ребёнок слышал яростный голос отца.

— Ты вот представь себе, Кукушкина, — говорил Сковородников, — что, если б врач решил лечить только лёгких больных. Я, мол, их без труда вылечу, и все будут меня хвалить. А с тяжёлыми и возни много да и неудачи будут. Другие станут меня ругать, да и сам я начну сомневаться, может быть, я плохой врач и лучше мне выбрать другую профессию. Да ведь такого врача гнать надо, а не радоваться тому, что у него всё благополучно.

Сковородников, видно, искренне разволновался и говорил очень громко. И хотя в соседней комнате, надрываясь, кричал ребёнок, Тамара не показывалась в дверях. Вероятно, она знала, что, когда муж начинает говорить таким тоном, его ничем не удержишь.

Но Сковородников сам сдержался. Он помолчал, вынул платок из кармана и вытер вспотевшее лицо.

— Товарищ Сковородников, — сказала Катя, — я во всём с тобой согласна. Мне только надо было раньше об этом подумать. Да ведь сожалеть поздно. Отпусти меня на завод. Может быть, я года через два-три поумнею.

— Чёрта с два я тебя отпущу, — сказал Сковородников. — Ты теперь дорого стоишь, Кукушкина. Ты кое-чему научилась и кое-что поняла. Ты теперь голову положишь, а Вова Бык в лагере у тебя будет. Кстати, ты узнай, что у него за семья, что за дом… Если на него столько ребят работают, то куда он деньги девает? Ты завтра, Катя, заново начнёшь работать и помни, что нет у тебя задачи важнее, чем Вова Бык.