Евгений Рысс - Приключения во дворе

Но лицо Анюты было совершенно спокойно, и, конечно же, она ни о чём не догадывалась.

И очень скверно было на душе у Миши.

Иногда, когда Миша уже спал, Анюта смотрела на него, и лицо её переставало быть таким спокойным и безмятежным, каким его всегда видел Миша. С тревогой думала она о брате. Действительно ли он ей всё рассказал? Действительно ли нет за ним больше грехов? Иногда страшные картины виделись ей. Может быть, Миша в дурной компании, может быть, он идёт шаг за шагом, от ошибки к ошибке, от проступка к проступку, даже к преступлению.

И скверно было у неё на душе.

Без конца она думала и передумывала: может быть, надо ходить всюду с Мишей, не позволять ему одному гулять или навещать неизвестных ей товарищей. Но тогда он поймёт, что она не верит ни одному его слову, что она считает его лгуном и обманщиком. Дать ему это понять — значило обозлить его, оскорбить, сделать его своим врагом. Ей казалось, что если он почувствует недоверие сестры, если он поймёт, что она контролирует каждый его шаг, это даст ему внутреннее право обманывать её. Это значит, она всегда должна будет рассчитывать только на тщательный надзор, на непрерывный контроль. Она чувствовала, что это опасный путь. Собственная совесть должна была защищать Мишу. Собственная совесть должна была направлять его. А какая уж совесть, когда тебе не доверяют!

С другой стороны, глядя на спящего Мишу, думала она, что он ещё мал, что мальчик он увлекающийся, наивный, что она пустила его в вольное плавание, оставила, в сущности говоря, без присмотра, и, может быть, какие-то скверные мальчики, о которых она и понятия не имеет, воспользовались этим и подбивают его на разные плохие дела, а он по наивности им поддаётся. Вернутся родители и не узнают сына. Был честный, искренний мальчик, а стал лгун, испорченный, дрянной мальчишка.

И во всём виновата она, Анюта. Вот в первый раз в жизни легла на неё ответственность, и она не справилась с ней. Что она скажет матери и отцу?

Думала она, передумывала и не могла решить, как правильнее себя вести, и пока что отводила глаза от брата, так же как брат отводил глаза от неё.

В тот вечер, когда Вова Бык предъявил Мише окончательное требование вернуть деньги, Миша пришёл домой такой несчастный, что, может быть, если бы Анюта его увидела, она догадалась бы, что у брата несчастье.

Миша долго стоял у двери, не решаясь позвонить, боясь увидеть сестру. Он так волновался, что не заметил сунутой в дверь записки. Наконец он позвонил. Ему никто не ответил. Он позвонил ещё раз. Тишина. Тут он наконец увидел записку. Он так был напуган, так ждал со всех сторон новых ударов и несчастий, что вынул записку дрожащими руками. Ему казалось, что там непременно окажется какое-нибудь ужасное известие, какая-нибудь страшная новость. Буквы у него прыгали перед глазами. И он долго не мог разобрать, что в записке написано.

В записке, однако, не было ничего страшного. Анюта просто сообщала, что ей пришлось уйти по делу и что ключ внизу, у Марии Степановны. Пусть он достанет из холодильника ужин и поест, если голоден. Или, если хочет, пусть подождёт её. Она думает, что скоро вернётся.

Миша перевёл дыхание: то, что новых неприятных известий нет, обрадовало его.

Он спустился к Марии Степановне и попросил ключ. Мария Степановна начала уговаривать его зайти поужинать, и он с трудом отбился, уверив её, что поужинал у товарища и совершенно сыт.

В квартире было темно, и Миша был в таком напряжении, что ему казалось — в углах сгущаются враждебные тени, какое-то слышалось ему дыхание загадочного существа, которое подстерегает его, готово на него напасть. Он зажёг свет во всех комнатах. Теперь он радовался, что Анюты нет. Он мог побыть одни и подумать, что же всё-таки делать. Как спастись от страшного долга, от беспощадной руки Быка?

Он стал снова и снова перебирать все возможности. В сущности, возможностей не было никаких. Пойти к папиному сослуживцу Павлу Алексеевичу, придумать что-нибудь и одолжить пятнадцать рублей? Но что придумать? Потом он представил себе, как Павел Алексеевич в ужасе округлит глаза, как он будет охать и ужасаться, и понял, что план этот никуда не годится.

Он ходил по ярко освещённым комнатам и думал, и думал, и ничего придумать не мог. Потом он остановился перед своей книжной полкой. Продать книги? Анюта сразу заметит. Ей можно сказать, что он дал почитать их товарищам. Но надо продать все книги, иначе пятнадцать рублей не наберёшь. А кто же это даёт товарищам почитать сразу всю библиотеку? Нет, и этот план никуда не годился. Если бы было что продать. Может быть, в доме есть что-нибудь совсем ненужное? Вдруг лежит какая-нибудь вещь, за которую охотно дадут в скупочном пункте пятнадцать рублей, а здесь она никому не нужна. Даже, может быть, о ней давно позабыли. Никто и не заметит, что её больше нет. А если и заметят, скажут: