Евгений Рысс - Приключения во дворе

Миша молчал. И молчала Анюта. Они вошли оба в комнату и стояли друг против друга, и Миша знал, что сейчас случится что-то необыкновенно страшное. Но то, что случилось, было во сто раз страшнее этого страшного.

— Ты думаешь, ты дрянь? — сказала Анюта. Нет, это я дрянь.

И вдруг она заплакала простыми ребячьими слезами, и Миша увидел, что не взрослая спокойная девушка сидит перед ним, а растерянная, несчастная девчонка. И, повторяю, это было гораздо хуже всего того что он предвидел.

А Миша смотрел во двор. Ветерок прошёл по верхушкам деревьев, жена инженера новела домой дворнягу, которую она считала овчаркой, малыши с визгом гонялись друг за другом, а на диване, уткнувшись лицом в подушку, плакала Анюта. И не было у Миши сил подойти к ней и сказать: «Брось, Анюта. Я виноват, я запутался. Вот все мои преступления. Ты их ещё не знаешь, я тебе о них сам расскажу. Ты пойми, Анюта, пусть я запутался, но я же мужчина, я выпутаюсь, у меня хватят силы и воли. Ты увидишь, что я мужчина». Не было сил у Миши на это, потому что не был он ещё мужчиной.

А Анюта справилась со слезами. Был тонкошеий мальчик, за которого она отвечала перед отцом и матерью, перед ним, а главное перед самой собой. Она встала и вытерла слёзы.

— Ну, расскажи, — сказала она, что же случилось? Ведь ты мне всё так подробно рассказывал, неужели же ты всё это придумывал?

— Придумывал, — хмуро ответил Миша.

Два Миши спорили. Один Миша говорил: «Расскажи всё сестре, вспомни, как она тебя защищала, как она поддакивала твоему вранью, чтобы не опорочить тебя перед товарищами». Это был Миша-мужчина. Второй Миша говорил: «Скажи только то, от чего нельзя отпереться. Не говори лишнего, смотри искренними глазами». Это был слабый, завравшийся мальчик, а не мужчина.

Я не хочу рассказывать о разговоре Анюты и Миши, потому что я знаю: Миша будет мужчиной. Никто этого звания не добивался легко. Я не хочу рассказывать о стыдных его минутах, о том, как он лгал сестре и уверял, что просто ему надоел лагерь и захотелось походить по улицам, и что никаких за ним нет преступлений, и что всё у него хорошо. Я не могу написать эту сцену, я её опускаю. Всё равно будет минута, когда Мише придётся рассказать обо всём. Это будет минута его величайшей слабости, и это будет минута его величайшей силы.

Вове Быку казалось, что все дурные поступки он совершает потому только, что таким образом мстит за несправедливости, которые совершены по отношению к нему.

Мачеха, казалось ему, своих детей любила, а его нет. Отец не защищал сына. Дома Вове было неуютно и плохо. Поэтому, считал Вова, он имеет право завлекать других ребят в азартные игры и жульничать в этих играх, потому что фокус с горошиной был, конечно, жульническим фокусом, которому Вова обучался упорно и долго. Поэтому, казалось ему, он имеет право тех мальчиков, которые проигрались и, значит, попали под его власть, заставлять продавать билеты в кино и добывать для него, Вовы, деньги этими и всякими другими способами.

Ему и в голову не приходило, что, может быть, он сам настроил мачеху против себя, что если бы он был другим, то и она была бы другая, и что даже если она виновата, то совершенно нелепо считать, что за её вину должен отвечать Миша Лотышев или какой-нибудь другой, такой же беззащитный парнишка.

По отношению к нему, Вове Быку, как он считал, была совершена несправедливость. В ответ на это он, Вова Бык, имел право и должен был совершать несправедливости. Иногда ему было жалко мальчишек с испуганными глазами, просящих об отсрочке уплаты долга, трепещущих, когда он грозил, что пойдёт к родителям и сообщит об их мальчишеских преступлениях. Но Вова мужественно подавлял в себе это чувство жалости. Он вспоминал, как несправедлива к нему была мачеха, и снова обретал душевную силу и право издеваться над теми, кто от него зависел.

Он не знал и не предполагал, сколько горьких слёз пролила мачеха оттого, что не сумела найти общего языка с пасынком.

Вову это не касалось. Раз его обидели, значит, он имел право обижать других.

Всё это было так. Но есть в человеке внутренний голос, который начинает порой говорить, и когда он заговорит, то хоть уши затыкай, а всё равно человек слышит. Кажется, Вова точно знал, что он во всём совершенно прав, а голос иной раз возьмёт да и скажет: «Нет, ты неправ».