Александр Кононов - Верное сердце

— Ты куда подевался? Скорей беги сюда!

Сергей стоял, держась за ручку помпы, которую только-только успели поставить пожарные; другая ручка была еще свободна. Гриша бросился к ней со всех ног.

Теперь ему было уже не до золотой избушки — такая пошла работа! Сергей Лехович тоже не жалел себя, его необыкновенная кавалерийская фуражка слетела с головы в грязь, в горячий пепел, он и не оглянулся… Мальчики качали помпу изо всех сил, не чуя усталости.

Рядом какие-то женщины с исплаканными лицами передавали цепочкой полные ведра; розовая при свете пожара вода плескалась из ведер… Рухнула наконец золотая сторожка — и от этого так едко пахнуло гарью, что в горле запершило, будто там наждаком натерли.

И вдруг щекам стало уж не так жарко, пляшущие на земле отблески казались уже не такими исступленными… Может, огонь начал сдавать?

Гриша приостановился, чтобы вытереть пот со лба, и вдруг увидел Арямова.

Федор Иванович стоял неподалеку, опираясь на трость, и задумчиво смотрел перед собой — на пляшущее пламя.

Грише стало жаль его: глядеть без дела на чужую беду — хуже нет! Но раздумывать было некогда, да и слишком много было желающих ухватиться за ручку помпы, — он снова принялся качать воду.

…Он не мог бы потом сказать, сколько времени все это продолжалось: уже и Сергей Лехович уморился, передал свое место пареньку в фуражке городского училища, а сам ушел куда-то. Уже стихли командирские выкрики охрипшего Дзиконского — видно, он ускакал в своей коляске. Плечи у Гриши начали наливаться свинцовой тяжестью.

— Ты как сюда попал?

Гриша разогнулся. Рядом стоял Арямов.

— А я вас видал давеча, Федор Иванович! — сказал Гриша таким тоном, будто решил обрадовать Арямова.

— «Давеча»! — передразнил учитель. — Тебе кто позволил?

— Мы помогать пришли.

— Помощники!

— Разрешено циркуляром учебного округа, — с достоинством сказал вернувшийся откуда-то Лехович, держа в руках свою порядком измазанную кавалерийскую фуражку.

— Грамотные! — усмехнулся Арямов. — Помощники-полунощники! Марш домой!

— Федор Иванович, — заспешил Гриша (ему хотелось подольше поговорить с Арямовым), — а правда, что город жгут плотники?

— Маленький дурачок! — хмурясь, сказал учитель. — Не повторяй того, что говорят большие дурни.

— А навряд ли дурни, — раздался неподалеку злой голос: — горят-то большие купецкие дома, застрахованные на ба-альшущие суммы! Купец страховку получит, новый дом себе выстроит, каменный. Нет! Про плотников слух пустили не дураки…

Гриша вгляделся: говорил приземистый человек в коротком полупальто, с виду — фабричный.

— Что ж, — нехотя сказал в ответ ему Арямов, — если не дураки, то подлецы. С вашей поправкой я согласен, пожалуй.

Фабричный внимательно и хмуро глянул на учителя, на его форменную фуражку, потом отвернулся. И не спеша ушел.

Прилетел откуда-то ветерок, дохнул сквозь горький дым отрадной свежестью. Гриша поднял голову; небо уже бледнело. Скоро и утро!

— Марш домой! — скомандовал Арямов.

И по его голосу Гриша почувствовал: теперь-то уж никуда не денешься, придется послушаться.

Он оглянулся на пожарище. Огонь ник к земле, укрощенный. Победили люди, еще недавно казавшиеся среди моря огня черными карликами.

На месте сторожки лежали дымящиеся, уже почерневшие бревна; видно, их растащили баграми пожарные.

Вдалеке с тоскливой угрозой завыл гудок, потом другой. Значит, рассвет был близок: первыми в городе просыпались заводы.

Грише не хотелось уходить, не сказав Арямову чего-нибудь душевного.

— Вот видите, — начал он, подыскивая слова, — видите, вы один из всех учителей пришли сюда… Значит, вы не как другие…

— Иди, не разговаривай, кум пожарный! — строго перебил его Арямов. — Иди домой — спать.

И Гриша с Леховичем пошли прочь. Усталость была приятной: она как бы звенела в натруженных руках. Все-таки недаром они поработали!

Но самодовольное это чувство быстро исчезло: он заметил в сторонке, на мостовой, еще неясные в предутренней мгле фигуры; это были женщины, понуро сидевшие на узлах. Безрадостная их неподвижность поразила Гришу.

— Откуда они? — спросил он. — Горела одна лавка да сторожка… огонь дальше не пошел.

— Подвальные жители, — отрывисто ответил Лехович и разговаривать больше не стал.

Бледное его лицо было хмуро, измазано сажей. Не то он сердит, не то устал до отказа.

Некоторое время реалисты шли молча.

Гриша оглянулся. Позади все еще стлался сизый дым, и кое-где вспыхивали в нем синие угарные огоньки. И все так же, будто ожидая чего-то, безрадостно сидели посреди мостовой женщины.