Александр Кононов - Верное сердце

— А что ж я могу сделать?

— Ну, мало ли что…

— То-то и дело, что мало!

— Можешь, к примеру, выкрикнуть: «Мать честная, курица лесная»? Любимая твоя поговорка!

— Могу. Да не стану.

— Отчего?

— Оттого, не к чему это. Да и дурнем себя выставлять не привык.

— Да ты ж любишь это присловье — про курицу. Вот и давеча…

— А поди ты, Иван, к черту! Ноги моей больше у тебя не будет!

Козлов запахнул тулуп, плюнул в сердцах, пошел к выходу.

— Ты ж хотел окончательный разговор со мной весть? — спросил дворник.

— Да разве ж это разговор?

— Самый настоящий, окончательный! Садись, слушай. Когда навесит на цех замок собака-мастер — ты первый это увидишь. Немедля иди к реке на пристань, там артель грузчиков работает. Как раз напротив вашего завода. Подойди к набережной, зевни этак в небо и протяни погромче: «Эх, мать честная, курица лесная!» Понял? Остальное уж дело не твое.

— Во-он что! Это ты, значит, про наш завод…

— Ну? Согласен? Не согласен, тогда помни: я тебе ничего не говорил, ты от меня ничего не слыхал.

Козлов откинул полу тулупа, сел на лавку плотней, покряхтел:

— Значит, отказался ты от затеи — пуд соли со мной раньше съесть?

— Отказался. Правду ты сказал: не успею. Вот гадай теперь, Иван, отбиваться тебе от народа или нет.

— Против народа мне никак нельзя, — прошептал Козлов.

— Тогда сделаешь то, что я тебе велел.

— «Велел»… Скажи на милость! «Велел»… И до завтрего подумать нельзя?

— Нельзя. Давай ответ сейчас!

Козлов расстегнул тулуп, опять застегнул. Покашлял, помолчал.

— Ну, а потом? — заговорил он наконец. — Ну, закричу я эту… дурость, а потом куда ж мне?

— А потом вернешься в свою будку, вот и все.

— Это я могу. Это дело простое.

— Давай руку. Верить тебе можно?

— А уж это ты не к месту спрашиваешь. Ты меня угадал правильно, Иван.

Уже у самого выхода Козлов прошептал:

— А книжку мне найди для просветления ума. Без этого теперь нашему брату не обойтись — такое, видно, время наступило.

Кирилл Комлев в работе был горяч. Чуть потеплело (в Питере в ту зиму погода менялась часто), он скинул верхнюю одежду, стал на погрузку в одной рубахе. Потом присел на бревнышко — покурить. А через день слег в жару, у него начался бред…

— Заболел наш удалец? — спросил Тимофей Леонтьевич, заглянув к Шумову.

Шелягин заходил теперь к Грише хоть и ненадолго, но частенько. И каждый раз, будто мимоходом, ронял несколько слов — и прощался: некогда.

Через неделю он сказал Грише о Комлеве:

— Ин-флу-энция — вот какое ученое название! У Кирилла инфлуэнция. Пролежит еще несколько дней.

Он поманил пальцем Гришу в свою комнату, присел там у самого окна и сказал вполголоса:

— Садись, товарищ, поближе ко мне. Кстати — это будет подальше от двери: Марья Ивановна старушка безобидная, но все же… Ну, а Виктория — та все равно не услышит. Из этого окна, — продолжал Шелягин, — хорошо виден завод, который тебе как будто немного знаком: на его воротах в ночь ненастную не так давно была вывешена листовка Петроградского комитета. Ничего, не удивляйся: мне о таких делах знать положено. Я, может, знаю даже, кто листовку налепил… Я как французская фирма синематографическая «Братья Патэ» — она пишет: «Все вижу, что есть, и даже то, чего нет», вот и я так же.

— И то, чего нет, видите?

— Обязательно. Вижу ясно то, чего в тебе еще нет, но будет. Помнишь нашу беседу: «продолжение следует»? Ну, теперь шутки в сторону, слушай внимательно. Дело, о котором я хочу говорить, было поручено Кириллу Комлеву. Но видишь, он лежит больной… А ждать нельзя. И взяться за это дело сейчас некому. Разве тебе только…

— Я согласен! — сказал Гриша несколько громче, чем позволяли размеры комнаты.

— Ну совсем как Кирилл Комлев: еще не знает, о чем речь идет, а уж «ладно, согласен»!

Гриша смутился:

— Конечно, это с моей стороны…

— …необдуманно. Ты сперва меня выслушай хорошенько, потом обдумай как следует со всех сторон и тогда уж скажи, сможешь ли, не побоишься ли…

— Не побоюсь!

— Опять двадцать пять! — уже с легкой досадой сказал Тимофей Леонтьевич. — А я вот боюсь. Не сорвешь ли ты всего своей горячностью?

Гриша, побагровев, решил лучше помолчать.

Тимофей Леонтьевич переждал немного, потом легонько шлепнул Гришу по макушке ладонью.

Нехитрая как будто штука — а ведь это было самое подходящее, что мог в ту минуту сделать Шелягин: здесь была и любовная снисходительность к младшему, и ободрение, а вместе — и осуждение, грубоватое, но не обидное.