Александр Кононов - Верное сердце

— Едем к Ирине Сурмониной. У ней сегодня соберутся… Кстати, ты можешь оставаться в этой тужурке, ничего. Не стесняйся.

Гришина тужурка была совсем новенькая. Он еще не успел как следует привыкнуть к ней и ловил себя на том, что иногда разглядывает свою фигуру в зеркале со вниманием, несколько излишним для серьезного человека.

— Я очень тронут, — сказал он Персицу, как ему казалось, с ледяной иронией: — при твоем содействии я, кажется, получу лестную возможность попасть в великосветское общество?

Собственно, поехать-то все-таки следовало бы. Если уж искать работу, то прежде всего надо встречаться с людьми. Надо завязывать знакомства. Нельзя же ждать, что все тебе поднесут готовеньким (при появлении подобных мыслей Гриша обычно начинал казаться себе человеком необыкновенно хитрым и оборотистым).

— Не ершись, пожалуйста! Соберутся очень милые люди. Я прочту свою поэму…

Эти слова сразу же отбили у Шумова всякую охоту ехать куда бы то ни было вместе с Персицем.

— Нет, не могу. Сегодня мне надо подзаняться. Теорией статистики.

— Слушай! Я же обещал.

— Что ты обещал? Кому?

— Да Ирине Сурмониной! Кому же еще? Ну и характер у тебя!

— Вот я со своим характером и останусь у себя дома, на Черной речке.

— Черт меня толкнул сказать ей о тебе! Она почему-то уцепилась: «Сэм, привезите его ко мне». Ну, Ирина Сурмонина имеет право быть капризной.

— Допустим. Но я-то тут при чем?

Уже начинало темнеть, и Гриша отыскал спички, снял с лампы стекло.

— Что ты делаешь?! — закричал Персиц.

— Лампу зажигаю.

— Оставь! Не надо! Мы сейчас едем.

— Чудак, да зачем я тебе понадобился? Что, на мне свет клином сошелся, что ли?…

— Ты мне не нужен! Я теперь понял это. Не нужен ты мне. Но она велела.

— Не поеду.

— Не поедешь?

— Нет.

У Персица лицо покрылось красными пятнами. Он принялся так кипятиться, так бегал по комнате, так расстраивался, от просьб переходил к брани, что Гриша наконец не вытерпел:

— Черт с тобой, едем. Но имей в виду: это только в угоду твоему ангельскому характеру.

Недовольные друг другом, они молча отправились к трамвайной остановке.

Персиц было заикнулся о лихаче — нужно спешить, они опаздывают…

Но вдали уже показались огоньки — красный и зеленый; это знакомая Шумову «четверка» повернула на Малый проспект.

— Вот наш лихач! — сказал он сердито, вскакивая в трамвай на ходу.

Персиц прошел в вагон, а он остался на задней площадке.

Промелькнули Малый проспект, Средний, Большой, показалась Нева. Уже светились в тумане фонари на баржах.

Досада у Шумова постепенно проходила.

На кого досадовать? На Персица? Но тот ведь не хотел ему зла, наоборот. Самуил все что-то строит из себя, теперь вот про эту Ирину трещит без конца. Все это чепуха, конечно, сплошные выдумки.

А не сыграть с ним штуку? Незаметно выскочить на остановке, да и пойти куда глаза глядят…

Но Персиц как будто угадал его думы, протискался к нему из вагона и стал рядом.

Настроение у него тоже, видимо, изменилось.

Через некоторое время он проговорил виновато:

— Нам здесь выходить.

Ирина Сурмонина приняла их, на Гришин взгляд, невежливо: полулежа на кушетке и даже не приподнявшись гостям навстречу.

Это была полная блондинка с серыми, слегка выпуклыми глазами и с белым, очень белым, молочного цвета лицом. А больше ничего особенного в ней не замечалось.

Гришу удивил ее наряд: не платье, а какое-то одеяние, необычайно широкое, затканное золотистыми лилиями, подпоясанное шелковым шнуром с кистями; кажется, такая одежда носила название хитона.

Удивительной ему показалась и манера Ирины Сурмониной здороваться — она протянула ему левую руку, хотя правая у ней ничем не была занята. На всякий случай он тоже подал ей левую руку.

Самуил сразу же забегал по комнате, начал говорить о своих замыслах, о поэме, голос у него звучал глухо — это всегда с ним бывало, когда он волновался.

Не слушая его, Сурмонина пристально разглядывала Гришу.

Смутить его хотела, что ли?

От одной этой мысли он сразу ожесточился и почувствовал, что привычная застенчивость, которую ему так старательно приходилось скрывать от постороннего глаза, исчезла бесследно.

Он огляделся по сторонам, куда бы сесть. Вместо обыкновенных, человеческих стульев здесь стояли какие-то мягкие табуреточки, крытые полосатым шелком. На одну из них он и уселся, не дожидаясь приглашения; Самуил при этом страдальчески поморщился.