Василий Герман - Аркай

В сильной зрительной трубе совсем не тихая картина открылась. Подходила с океана медленная зыбь, отголосок жестокого шторма, который ревел где-то очень далеко. Может, у Алеутов или у острова Пасхи, на другом краю океана. Длинная волна, гладкая, как стекло, наваливалась на риф, становилась на мелководье круче, вырастала до десятка метров, всё быстрее мчала к берегу, заворачивая вершину в белый водопад. Огромные камни на рифе переворачивались, как мячики, стена воды обрушивалась на отвесную скалу маячного мыса с такой силой, что вздрагивала земля и покачивался маячный домик.

— Как землетрясение, — заметил Сенюков Вениамин.

— Оно у нас не прерывается, — сказал смотритель маяка. — Видишь внизу под скалами домик? Там гидрологи живут, изучают океан, пытаются его силушку к делу приспособить. Туда сейчас напрямую не добраться, тропа опасная. А кружной путь далёкий. Приходите летом, можно будет спуститься.

Обратная дорога была намного легче. Нарта шла почти порожнём, собачки бежали легко. Все разместились на нарте, видами любовались: цепочкой заснеженных сопок, курящейся вершиной Авачинского вулкана да укутанными в снега редкими селениями в долинах, которые можно было обнаружить по лёгким вьющимся дымкам.

На самом перевале рванул вдруг ветер, метелицу закрутил, ослепил, сбил дыхание. Холодом пронзило до косточек. Собачки морды опустили, шубки распушили. Онолов Андрей мигом с нарты соскочил, перевернул её на ребро. Все к ней привалились, собачки прижались к людям, теплее стало.

— Не трясись! — велел Онолов Андрей Люде. — Это всего только верховик-ветер. Сердитый немножко, да недолгий. В этот час ветры направление меняют, вот на перевале и поднимается толчея. Подождём, однако, а то недолго тропу потерять да загреметь в ущелье.

Он и правда вдруг улёгся, ветер-верховик. Собачки поднялись, повытрясли снег из шубок, и пошла дорога под уклон, всё вниз да вниз. Одна забота у каюра — остолом нарту придерживать. Упряжка отдохнула на спуске, приободрилась и на Береговую влетела бодрым галопом, заливаясь лаем в предвкушении послепоходного угощения.

А как спалось Люде после этого рейса! Только головой к подушкам прилегла — и как в яму, без просыпу и без сновидений.

Люда обо всех этих приключениях рассказывала дома взахлёб. Когда до ветра-верховика дошла, мама не выдержала:

— Что же это такое! Какое легкомыслие! Так ведь замёрзнуть недолго вместе с собачками. Никогда себе не прощу, что разрешила тебе поехать. Думала, лёгкая прогулка, совсем недолгая, а этот каюр увёз детей за сорок километров. У Людочки вон щёки приморожены, ноги истёрты в кровь. Нет, больше это не повторится!

Бабушка помалкивала, а папа был даже доволен.

— Не надо паниковать. Какие там сорок километров! Если только туда и обратно. Ну, намучилась чуток, приустала, зато силёнки проверила. Разве не так?

— Так, так! И я хочу, чтобы вы все побывали на перевале. И ты, папа, и мама, и бабушка.

— Этого мне только не хватало — по сопкам тринадцатой собачкой пыхтеть, — отмахнулась бабушка.

Но Люда видела: кто-кто, а уж бабушка совсем не прочь испытать свои силы.

Этот несчастливый день хорошо начинался. Люда в школу бежала в отличном настроении. Правильно, хоть и не сразу, она решила две каверзные задачки, которые Зоя Николаевна задала ей отдельно. Повышенной трудности задачки, на сообразительность. Люда сообразила. Пересекая собачник, она представила, как в ожидании угощения псы повернут морды в её сторону, станут вилять хвостами и тихонько от нетерпения повизгивать. А рыжий Аркай со своей точёной мордахой останется сидеть у двери сторожки и в ответ на её зов шумно зевнёт, обнажая пасть, навострит уши и тихонько тявкнет. Выйдет Онолов Андрей из сторожки, если он не на своей радиовахте, и скажет: «Прошу не разбалтывать команду!»

Не так вышло. Собачки не пошевелились при её приближении. Аркай находился на своём постоянном месте, но не сидел рыжим столбиком, не встречал Люду взглядом насмешливых острых глаз. Он лежал на боку, странно вывернув заднюю лапу, и что-то на ней вылизывал. И Онолов Андрей не поднял лица, сидел на пороге широко распахнутой двери сторожки и смотрел на ту самую лапу, которую так бережно обхаживал пёс. Люда тоже посмотрела туда и чуть вздрогнула, потому что лапа Аркая выглядела непонятно кривой. Нижняя часть её висела, и виднелась там ранка, из которой выпирало что-то острое. И не сразу до Люды дошло, что лапа Аркая жестоко изломана. Она молчала, чувствуя, как внутри её закручивается и твердеет колючий комок.