Ярослав Свиридов - Шляпс!

На том и порешили.

— Дядя Леша!

— Папа!

Папа вздрогнул, выплюнул бороду и, топая ногами, вышел к столпившимся вокруг Буратино куклам.

— Дурацкая деревяшка! — проревел он, сам удивившись звериным звукам, раздавшимся изо рта. — Ты помешал моей замечательной комедии!

Текст оказался немного перевран, но в целом папа был доволен своей игрой.

Одинокие, но бурные аплодисменты Семена Семеновича возвестили о конце репетиции.

— Вы это сделали! — радостно заухал он с места во втором ряду, с которого вальяжно наблюдал за мучительным прогоном спектакля. — Теперь вам всего-то и осталось, что напрячься и сделать это еще раз!

Папа утер бородой потный лоб и сел на край сцены, свесив ноги.

— А вообще как это было со стороны?

— Сойдет для сельской местности. Если вас позовут туда с гастролями. Хе-хе!

— Совсем плохо, да?

— Да нормально! Ну, за исключением некоторых моментов.

— Ты про Артемонов?

— Да нет, с ними как раз все в ажуре.

— Вот и мне так кажется.

Когда репетиция добралась до момента первого появления пуделя, на сцену выскочили сразу два Артемона. Оба тащили стулья. Сережа волок обычный деревянный от парты, а Миша — вертящийся для пианино. По задумке, Артемон должен был принести стул из домика Мальвины, чтобы, ступив на него, подвешенный Буратино без посторонней помощи смог спуститься с дерева.

Братья достигли Буратино одновременно. Каждый подставил свой стул под одну из ног Дениса. Буратино не пошевелился, ожидая указаний режиссера. Ерохины обернулись и выжидательно посмотрели на папу. Папа устало махнул рукой:

— Чувствуйте себя как дома.

Услышав это пожелание, Миша тут же отвесил Сереже подзатыльник. Сережа прыгнул на Мишу, и братья покатились по сцене.

— Ура! — закричал Костик. — Собачьи бои! Ставлю на кучерявого!

— Прекратите! — скомандовал папа.

Ерохины с готовностью выпустили друг друга из стальных хваток и поднялись с пола.

— И что мне с вами делать? — спросил папа. — Я так понимаю, переговоры в кулуарах зашли в тупик.

Братья опустили глаза.

— Ладно. В общем, так. Властью, данной мне Виктором Геннадьевичем, разрешаю вам в репетиции участвовать обоим. Хотите — хором говорите, хотите — по очереди, мы потерпим, только ведите себя хорошо. В конце репетиции я выберу лучшего Артемона. И тогда — чур не обижаться! Идет?

Братья кивнули.

— Значит, договорились. Так, сейчас уносим вертящийся стул и продолжаем.

— Хе-хе. Воистину Соломоново решение! Дать шанс обоим! — одобрительно отозвался из зала Семен Семенович.

— Соломоновым решением было бы дать обоим ремня, — сказал папа, и его рука непроизвольно погладила торчащую из-за пояса плетку.

Но к папиному удивлению, когда братья Ерохины вышли на сцену, их было не узнать. Стоило одному начать реплику, второй ее подхватывал. А если даже они и говорили что-то разом, это выглядело очень естественно. «Такое ощущение, словно они знают друг друга всю жизнь!» — подумал папа, не подумав.

К концу репетиции папа пришел к выводу, что два Артемона если не лучше в два раза, чем один, то уж, во всяком случае, не хуже, и решил рискнуть — оставить в спектакле обоих.

Получив от Семена Семеновича подтверждение, что с Артемонами действительно все в порядке, папа встал и отправился за сцену обрадовать Ерохиных. Когда он скрылся за декорациями, дверь актового зала отворилась.

Это были Анна Степановна и мужчина в темных очках, спортивном пиджаке и джинсах.

— Я смотрю, тут у вас за 15 лет ничего не изменилось, всё по-старому, — сказал мужчина.

— Как это не изменилось! Как это по-старому! — в голосе Анны Степановны слышалась обида. — Шторы новые!

Мужчина снял очки, посмотрел на шторы, кивнул и снова спрятал глаза за темными стеклами.

Анна Степановна подошла к сцене. Проходя мимо Семена Семеновича, который сидел, развалившись на кресле и закинув ноги на первый ряд, она посмотрела на него так строго, что тот немедля выпрямился и принял позу, полагающуюся взрослому.

— Добренький денёчек! — сказал Семен Семенович.

В ответ директриса даже не кивнула.

— Виктор Геннадьевич! — Анна Степановна постучала ладонью по доскам сцены. — Покажитесь!

Из-за декораций выглянула Инна.

— Виктор Геннадьевич только что вышел!

Директриса неодобрительно поджала губы, как будто считала, что Виктор Геннадьевич сперва должен был отпроситься у нее. Она обернулась к своему спутнику:

— Увы, Ростислав.