Анатолий Байбородин - Озёрное чудо

— А какое в городе веселье?! Толпы народа, в автобусах дикие давки, все озлобленные. Не знаю, как тебе, а мне в городе тоскливо было. Одиноко… Не смогла я в городе прижиться, хотя и три года в педучилище училась, и теперь езжу в пединститут на сессии…

— Какой факультет?

— Исторический.

— Ого, куда тебя занесло!.. Ну и что, город?

— Мне нравятся старинные русские города, можно пешком из края в край пройти, как в деревне, и тихо, древние храмы, купеческие усадьбы. А большие города… По первости, вроде, интересно — театры, музеи, а потом обрыдло, глаза б не глядели, пешком бы утопала в Яравну. Вечные давки в трамваях, в автобусах… Никто тебе: не здравствуй, не прощай, а в Яравне все друг другу здравия желают. Намотаешься по городу, белый свет не мил, в общежитие приползёшь, аж ноги гудом гудят, жаром исходят… Вот бруснику собираешь в хребте, от темна до темна по тайге ходишь…болота, буреломы… и хоть бы хны, а по городу пробежишься, и ноги горят, отнимаются.

— Асфальт, не тропа, — привычка нужна… Но для молодых в городе и кафе, и рестораны, и пляжи, и танцы.

— Да-а… — она сморщила притопленный в щеках, по-детски курносый нос, — меня туда на аркане не затащишь. Припёрлись с подругой на танцы — на скачки, говорят, а на скачках парни смотрят, прицениваются, будто тёлок на продажу вывели.

— Ну с твоей моралью можно смело в монастырь. Ты как тётя Фрося…

— При чем здесь монастырь?! — досадливо вопросила Лена. — Я к тому, что мы люди, не скоты…

— Были бы скоты, пол-беды… Помню, после Нового года еду в полупустом трамвае, а на заснеженном окне надпись: «Чем больше я гляжу на людей, тем больше мне нравятся собаки…»

— Страшный человек написал…

Девушка не договорила мысль, с яра пал на озеро сердитый оклик:

— Ленка!

Словно сговорившись безмолвно, молодые затихли, обмерли.

— Ленка! — властный голос тётки Натальи опять слетел с крутояра к воде. — Совсем сдурела! Ночь-полночь, она гулять вздумала. За волю взялась?.. Иди домой.

— Иду, иду! — раздражённо отозвалась Лена. — Счас приду.

— Тётка Наталья с тобой, как с маленькой, как в детсаду, — усмехнулся Игорь, приняв раздраженный материн оклик…«за волю взялась»… и на свою душу грешную, но так уж не хотелось разлучаться с девушкой, уже и тайные видения явились в хмельном воображении.

— Ладно, пора спать.

— Спят усталые игрушки, мишки спят… — усмешливо пропел Игорь.

— Сени закрою на крючок, — разорялась мать, — будешь под лодкой ночевать.

— Иду, иду, успокойся.

Ничего доброго не суля, гулко хлестанула сенная дверь; Лена поднялась, и, чуть замешкавшись возле лодки, тихонько пошла к дому, но Игорь тут же догнал её.

— Увидимся?.. В лес бы сходить. Бруснику пособирать… Вышел, вроде, слишком голый намёк, словно манил за ползунихой-ягодой, как в деревне говаривали, и девушка засмеялась.

— Рано, Игорь, не поспела брусника… Всё ты в городе забыл. Привык на базаре брать…

…Через два дня, ближе к сумеркам, Степанова деревянная моторка, с гордо и остро взметнувшимся носом, с кормой, чуть ли не черпающей воду, мягко пихнулась в яравнинский берег, уже затихающий, потянутый сизоватым маревом. Обветрев лицом и руками до саднящей красноты, со вспухшими, обметанными губами…и воду, и спирт пил на озёрном ветру… сквозно, без хриплых перекатов дыша проветренной грудью, Игорь, в лихо завернутых броднях, облаченный в летнюю рыбачью робу из тонкого брезента, выпрыгнул на галечник и пошёл в крутояр; пошёл вольно, раскачисто, словно бывалый рыбак и на заимке свой в доску, а на горбушке его дыбился холщовый куль со свежей рыбой.

Для радиосюжета о яравнинской рыбалке мало интересного записал на магнитную плёнку, да на что щедрое воображение, когда столь живописных впечатлений… На цветастом закате рябое озеро словно устлано багрецовыми, палыми листьями, кои вольный ветерок гнал к берегу; проверяли сети, вытянутые мористо на три версты, и в дородной лодке играли матёрые окуни-щи, серебрилась сорожка, извивались, бились-колотились щуки, рождая тряский рыбацкий азарт. «Фартовый ты, мужик, — хвалили рыбаки Игоря, добывшего столь рыбы, что лодка осела по самые уключины. — Надо фарт взбрызнуть…» И тут же плеснули в алюминиевую кружку гольного спирта, чокнулись, крякнули, занюхали черствым сухарем и запили водицей из-за борта. А на табаре, в предсумеречной синеве, сгуртившись возле костра, хлебали уху — баушку глуху из свежей рыбы, лакомились окунями, жаренными на тальниковых рожнях, и вдосталь, то до слёз хохоча, то до слёз горюнясь, слушали и потехи, и кондовые рыбацкие бывальщины, кои причудливо, словно сети, плёл Степан Уваров, бывший плотник, нынешний рыбак. А утром Игорь, отплыв за береговую траву, сподобился и на долгое удилище подёргать окуней, на удачу выловив пару крупных, прозываемых хармака-ми и капустинами.