Анатолий Байбородин - Озёрное чудо

— Ну, паря, за твой приезд. Слава богу, родину не забываешь. Мила сторона, где пупок резан. Да… Желаю, паря, гнёздышко свить, ребятёшек нажить. Без ребят, не гнездо — ночлежка. И кукушка кукует, по бездомью тоскует…

Долго ли, коротко ли чаевали, а вдруг Степан спохватился и принёс из горницы потертую гармонь.

— С фронта, паря, дюжит… Гармошки на фронт тысячами посылали, зараз с винтовками. Чтоб солдатушки — бравы ребятушки воевали и не унывали. Помню, паря…мал да удал рос… соберутся казаки на праздник., скажем, на Троицу… ну, выпьют по рюмочке, песни затянут протяжные и плясовые. Играют, кто на чем горазд. И гармошка явится. Напоются, напляшутся, гармонь отложат, опять у их говоря. А я гармошку утяну, пробую играть. И так мне глянулось играть, что, бывало, гармошку не могли отобрать. Плачу: дескать, не отдам. Под кроватью прятался с гармошкой, веришь, Львович, клюкой оттуда выгребали…

Степан накинул ремень, пробежался по ладам и басам, и для веселого зачина отчестушил:

Потом распочал было песнь…

Раздумал петь, обнял жену-ромашку, которая…милые бранятся — тешатся… свычно проворчала:

— Ромашка… Вам бы рюмашку, а не ромашку.

— Давай, ромашка, нашу казачью. Подпевай.

Не подавая вида, вновь, как в отрочестве, подивился Игорь: столь, казалось бы, пара неподходящая, ежели свиваются вьюн и вьюница по красе: Наталья — белая, дебелая, цветущая осенним бабьим цветом, и Степан — аршин с шапкой, на голову ниже жены, черный, вроде низовым пожаром закопчённый с комля, осадистый листвяк.

Тут Натальин мягкий, тёплый голос выплелся из двуголосья и зазвучал над мужним:

— Целуй, Наталья Батьковна. Почеломкоемся.

— Обойдешься.

— Целуй, целуй!

— Не заслужил…

— Пошто?

— Пить надо меньше, — ласково укорила жена, да и звучно чмокнула Степана в щеку.

— Эх, умели мы и наши отцы и деды жить по-божески, по-русски, — певень поставил гармонь на лавку. — А уж наши ребята-внучата жить разучились. Да, старики баяли: живут, как нелюди, и помрут, как непокойники…

— Кого городишь, старый Мазай?!

— Городи не городи, Наталья, а в городу глянул: худо живут, не жалеют друг друга…

Разговор мало-помалу тоныпал, сникал, разом со Степановой головой, опадающей на столешницу, но рыбак еще встряхивался, настырно боролся с хмельной дрёмой и усталью, а глаза сами по себе закрывались. Они уже сидели вдвоем: старуха ушла спать, хозяйка выбежала во двор по-хозяйству. Вскоре вернулась и затормошила муженька:

— Всё, иди падай, Степан. Хва поди языком-то молоть, уморил гостя.

— Да нет, ничего, интересно послушать, — вяло отозвался гость, давно уже желающий на свежий воздух… перекурить.

— Ты, злодеюшка, ой, варвар-сомуститель, за что ты мучаешь, девчоночку меня, — очнулся и запел Степан, игриво оплёл рукой стоящую подле него хозяйку. — Но чо, Натаха, добрая деваха, может, по рюмочке нальёшь? Есть поди заначка.

— Ой, отчепись, старый хрыч, — ворчливо, но с притаённой утехой отозвалась хозяйка, отпихнула игривого муженька, коротко и мимолетно глянув на гостя со смущённой улыбкой, пуще омолодившей закатное лицо. — Какие рюмочки?! Иди спать. Лежа качает… И человек с дороги устал.

— Никого ты, моя бравая, не понимаш. Мы выпивам, а у его тут самая работа, — може, чего доброго пропишет… Ну, плесни по рюмочке?..

— У тебя из ушей скоро польётся. Спи иди.

— Ничо, ничо, на том свете отоспимся.

— Кто отоспится, а кто намается… Ложись, ложись, Степан. И парню надо выспаться, ежли утром к рыбакам наладились.

— И то верно, пей вполпьяна, ешь вполсыта — проживёшь до ста. — Степан с трудом оторвался от лавки и, покачиваясь, разминая затёкшие ноги, побрел на воздух, взглядом поманив за собой гостя.