Мишель Турнье - Философская сказка (сборник)

Пьер спрыгнул на землю. В облегающем нейлоновом тренировочном костюме синего цвета и в мокасинах он смотрелся спортсменом. Как заправский спортсмен на тренировке, он проделал несколько упражнений, побоксировал, подпрыгивая, с пустотой и удалился великолепной рысцой. Когда, разгоряченный и запыхавшийся, Пьер вернулся к своему старту, Гастон заканчивал одеваться "на день". После этого он не спеша накрыл на столике их было несколько на стоянке - самый настоящий завтрак буржуа: кофе, теплое молоко, рогалики, масло, варенье и мед.

- Что мне в тебе нравится, - заметил Пьер, - так это твое чувство комфорта. Ты как будто всегда возишь с собой то ли домашний очаг твоей матушки, то ли кусочек трехзвездочной гостиницы.

- Возраст, сынок, возраст, - ответил Гастон, осторожно вливая струйку меда в надрезанный бок рогалика. - Тридцать лет я принимал каждое утро перед работой стаканчик сухого белого винца. Только белое шарантское! Пока в один прекрасный день не обнаружил, что у меня есть желудок и почки. И тогда - как отрезал. Никакого спиртного, никакого табака. Чашечку кофе с молоком, пожалуйста! И поджаренный тост с апельсиновым мармеладом. Прямо как старушенция в "Кларидже". И еще скажу тебе одну вещь...

Он сделал паузу, чтобы откусить кусок рогалика. Пьер уселся рядом.

- Ну, и что же за вещь?

- Так вот, я уже подумываю, не отказаться ли мне и от кофе с молоком тоже ведь не шибко полезно для желудка. Перейти уж на чай с лимоном. Потому что, скажу я тебе, лучше чая с лимоном ничего не придумаешь!

- Если на то пошло, почему бы не яичницу с ветчиной, как у англичан?

- Вот уж нет! Нет и нет! Соленое на завтрак - ни в коем разе! Понимаешь, в завтраке должно оставаться что-то... как бы тебе объяснить? Что-то доброе, нет, вернее, душевное, нет - материнское. Вот-вот, материнское! Завтрак - он должен немножко возвращать тебя в детство. День начинается - не очень-то это весело. Вот тебе и нужно что-нибудь такое ласковое, утешительное, чтобы проснуться как следует. Стало быть, теплое и сладкое - никак не иначе!

- И твой фланелевый пояс?..

- Во-во! Это тоже что-то материнское! Ты видишь связь или просто так сказал?

- Да нет, что-то не вижу.

- Детские пеленки! Мой фланелевый пояс возвращает к пеленкам.

- Шутишь? А соску когда начнешь сосать?

- Посмотри-ка на меня хорошенько, сынок, и заруби себе на носу вот что. У меня есть по крайней мере одно преимущество перед тобой. Мне было столько лет, сколько тебе сейчас, и никто, даже сам Господь Бог у меня этого не отнимет. А вот будет ли тебе когда-нибудь столько, сколько мне это еще бабушка надвое сказала.

- Знаешь, кому сколько лет - меня как-то не колышет. По-моему, если уж кто дурак или сволочь - так это на всю жизнь.

- И да, и нет. Потому что дурь - она тоже разная бывает, и мое мнение такое - для дури есть самый подходящий возраст. Потом-то, с годами, проходит.

- И какой же это, как ты говоришь, подходящий возраст?

- Как для кого.

- Для меня, к примеру, случайно не двадцать один год?

- Почему именно двадцать один?

- Да потому что мне двадцать один.

Гастон бросил на него насмешливый взгляд, цедя мелкими глотками кофе.

- С тех пор, как я с тобой езжу, все смотрю на тебя, ищу, какая же у тебя дурь.

- И не находишь, потому что я не курю и сухим белым не балуюсь.

- Так-то оно так, но дурь бывает большая, бывает маленькая. Табак, вино - это все мелкая дурь. Она может свести человека в могилу, но только со временем.

- А большая дурь сводит в могилу сразу?

- Точно. Вот я, когда мне было столько, сколько тебе - нет, меньше, кажется, восемнадцать, - ввязался в Сопротивление.

- Это была большая дурь?

- Еще какая! Я совершенно не соображал, как это опасно. Мне, как видишь, повезло. А вот дружок мой закадычный был со мной - он так и сгинул. Арестовали, выслали - и нет человека. Зачем? Кому это было надо? Тридцать лет понять не могу.

- Ну, это-то мне уже не грозит, - заметил Пьер.

- Верно, это тебе не грозит.

- Значит, как я понимаю, ты ищешь у меня большую дурь и пока не нашел?

- Не нашел. Пока не нашел, но я ее нутром чую...

* * *

Через два дня, в такой же ранний час, грузовик Пьера и Гастона снова стоял у шлагбаума в Флери-Мерожисе. На этот раз баранку крутил Гастон, а Пьер сидел справа от него, и ему как всегда, было немного обидно, что приходится начинать день на вторых ролях. Дурацкое чувство; ни за что на свете он не выказал бы его, да и самому себе едва решался в нем признаться, но все же настроение слегка испортилось.